— Хорошо, — сказал я.

— Хорошо, — подтвердила Анна.

— Хорошо, — сказал Родька, который стоял рядом и смотрел на воду с тем выражением, которое у него появлялось, когда он был доволен, но не хотел этого показывать.

Феврония — рядом с Родькой, и я видел, как она смотрит не на воду, а на него. И он — не на воду, а на неё. И оба делали вид, что смотрят на воду.

— Ну всё, — сказал я. — Хватит романтики. Завтра — дело. Ковно.

— Всегда дело, — вздохнула Анна.

— Зато потом — Питер.

— Питер… — она сказала это так, как говорят слово «дом».

______________________________________________________________________________________________

Ночь. Мы сидели с Анной в комнате дома, который нам приготовили. Комната — простая, каменная, с окном на улицу и свечой на столе. Мы говорили о завтрашнем дне, о Ковно, о Пацы, о дороге, и я уже начинал думать о возвращении в Питер, как вдруг — свист.

Тихий, короткий, негромкий. Особый. Тот, которому учат только своих.

Мы переглянулись. Улыбнулись.

— Начали, — сказали мы синхронно.

Кивнули друг другу и разлетелись по углам. Я — к двери. Анна — к окну.

И началось.

В комнате вдруг материализовались новгородцы. Из теней, из углов, из-за занавесок — бесшумно, мгновенно, как будто они всегда тут были. Родька — у двери, Степан — у окна, Тихон — где-то, где я его не видел, но знал, что он есть. Яков — у стены, Мирон — поперёк входа. И девчонки — при Анне. Феврония — рядом, Груня — слева, Дарья — у задней стены, и в их руках — не скалки. Клинки. Северные девы с ножами, и я видел, как Груня держит свой валёк в одной руке и клинок — в другой, и лицо у неё такое, будто она делает это каждый день.

А в центре комнаты — растерянные. Двое. Один — постарше, пятидесяти с лишним, в тёмном камзоле, с лицом умного, уставшего, опасного человека. Второй — помладше, лет тридцати, с лицом, на котором страх и удивление боролись друг с другом.

Шуваловы. Александр и Андрей.

Под прицелом ближних. Комната оцеплена — одновременно людьми из дружин, новгородцами, людьми Шешковского и людьми Бек-Черкасского. Всё — синхронно, всё — отработано, всё — по плану.

Через мгновение появились и старшие. Юсупов — спокойный, собранный, с тем лицом, которое говорило: «Я знал». Суворов — быстрый, живой, с тем огоньком в глазах, который появлялся, когда операция проходила чисто. Бек-Черкасский — темноволосый, быстрый, с той кавказской хваткой, которая не давала шанса. Шешковский — тихий, незаметный, с бумагой, которая была уже исписана.

Они кивали. Улыбались. Все — по плану. Как и думали.

Шуваловы стояли в центре комнаты и были растеряны. По-настоящему, не наигранно. Я смотрел на Александра Шувалова — всесильного хозяина Тайной канцелярии, человека, который знал всё и управлял всеми, — и видел в его глазах то, что не часто увидишь у таких людей: растерянность. Настоящую, глубокую, от которой холодеет внутри.

Они подняли мятеж. Младший Шувалов — Иван — убит императором на дуэли. Отец Андрея — Петр — умер. Остались двое: Александр, старший, и Андрей, младший. И они всё потеряли. Совсем всё. Род, титулы, власть, влияние — всё.

Я видел, как проносились мысли за его глазами. Он был умён, Александр Шувалов, очень умён, и эта беда была страшнее всех остальных, потому что умный человек в беде видит яснее, чем глупый, и видимое — страшнее.

«Чёрт, — думал он, я почти слышал, — а мы не ту лошадь поставили. Так ошибиться. Так просчитаться. Угробить род. Всех. Всё. На чём? На Петре III? На Екатерине? На интриге, которая рассыпалась, как дешёвый табак?»

И Андрей — рядом, бледнее, моложе, с тем выражением, которое бывает у человека, который только что понял, что мир, в котором он жил, — закончился.

Я смотрел на них и думал. Думал быстро, потому что времени было мало, а решение было — большое.

Потом я улыбнулся.

— Александр, Андрей, — сказал я. — Предлагаю начать сначала.

Они подняли головы. Не поверили. Я бы не поверил.

— Вы ошиблись, — продолжил я. — Вы понесли наказание. Тяжёлое. Род потерял всё. Но — всё можно искупить. И всё можно исправить. Я люблю давать людям шанс. Особенно тем, кто умеет. А вы — умеете. Вы — умны, вы — опытны, вы — опасны. И именно поэтому вы мне нужны. Не как враги. Как — инструменты, а позже ...может... Поговорим?

Они кивали. Медленно, осторожно, с тем выражением, которое бывает у людей, которые ожидали смерти, а им предлагают — жизнь. Не даром, не бесплатно, но — жизнь.

Я улыбнулся шире и продолжил:

— Но утром. По дороге в Ковно, если не против. А сейчас меня ждёт моя Мечта.

И я посмотрел на Анну.

Она стояла у окна, в свете свечи, рыжая, невысокая, с клинком в руке, и смотрела на всех — Шуваловых, старших, новгородцев, ближних — с тем выражением, которое я люблю больше всего. Не прячется. Не стесняется. Не извиняется. Стоит и гордо глядит.

— Да, — сказала она. — Я — Мечта. Я не прячусь. Я — такая.

И Шуваловы кивали. Они поняли. Не слова поняли — человека. Они смотрели на меня и на неё, и я видел, как в глазах Александра Шувалова, умного, уставшего, всесильного и поверженного, проступало новое выражение. Не страх, не расчёт, не надежда на пощаду. Понимание.

Это не Пётр III. Не Екатерина. Не Елизавета. Это — Пётр I. Только — ещё круче. А Анна… да тут таких вообще не было. И значит — это новая страна. Другая. Не та, в которой они играли в свои игры. Другая. Подождём.

— Подождём, — сказал Александр Шувалов, и в этом «подождём» было больше, чем во всех его прежних интригах. Это было — согласие. Не на службу — на жизнь. На новую. В новом мире.

— Подождём, — повторил Андрей, тише, но — повторил.

Анна убрала клинок. Груня убрала клинок. Дарья — убрала, и я даже не видел, откуда она его достала. Феврония — последней, и в её глазах было: «Если что — я рядом».

Родька кивнул мне. Молча. «Чисто» — это означало.

Старшие вышли. Новгородцы растворились. Шувалых увели — не под стражу, а — в гостевой дом, под присмотр, тихо, без шума.

Мы остались вдвоём. Анна подошла, положила голову мне на плечо и сказала:

— Хорошо.

— Хорошо, — подтвердил я.

— Завтра — Ковно.

— Завтра — Ковно. А потом — Питер. И — праздник. И — свадьбы.

— И — свадьбы, — она улыбнулась. — Спи, Дан. Завтра — последний город.

— Последний, — я закрыл глаза. — А потом — финал.

И уснул. Сном человека, который прошёл три тысячи вёрст, собрал восемь городов, вернул четыре столпа и готовился к последнему рывку. С Анной рядом. С друзьями рядом. С армией рядом. С империей — впереди.

— Ну вот и Ковно. Последний город. — Думаю я, глядя на колонны, вытягивающиеся по дороге.

Позади — Вильно, позади — все восемь городов, все княжества, все встречи, все речи, все колбасы на углях. Впереди — Ковно, и после — Питер. И — финал.

Но сначала — Ковно.

Погода — серая, прохладная, с тем литовским ветром, который приходит с севера и пахнет болотом и хвоей. Дорога идёт через лес, потом через поле, потом — снова лес, и где-то там, за последним перелеском, — город.

Я еду впереди, Анна рядом. Ближние — за нами. Родька — слева, Степан — справа, Тихон — впереди, где-то, где его не видно. Мирон — замыкающий. Яков — на фланге, и я знаю, что он уже прикинул, кто из местных может быть полезен, а кто — опасен. Девчонки — при Анне, и в их руках — ну, вы понимаете.

Дальше — бригада. Моя. Личная. Пятнадцать конных дружин, по сто человек, и каждый — боец экстра-класса. Не гвардия, не линейные полки — моя имперская бригада, созданная для одного: быть там, где решается всё, и решать это быстро, чисто, с минимальными потерями.

А ещё дальше — дивизия Суворова. Четыре тысячи конной пехоты, гвардия — три полуполка: Семёновский, Измайловский, Астраханский. Две тысячи линейных пехотинцев. Орудия — шестнадцать, по восемь на фланг. И — казаки, калмыки, горцы, степняки. Три тысячи казаков, три тысячи степной и горной конницы.