Итого — под Ковно у меня больше, чем нужно. Но я не люблю «больше, чем нужно». Я люблю — «ровно столько, сколько надо, и ни одним человеком больше».

— Дан, — Анна тронула меня за руку. — Ты думаешь.

— Думаю, — согласился я.

— О чём?

— О поляках.

Она кивнула. Она знала. Мы оба знали.

Поляки не могли не реагировать. Это — не злость, не глупость, не безрассудство. Это — политика. Речь Посполитая смотрела на то, как русская армия прошла от Пскова до Вильно, как один за другим падали города, как магнаты переходили на сторону империи, и понимала: если не ответить, то — всё. Если молча проглотить потерю Вильно и Гродно, то завтра потеряют Минск, послезавтра — Киев, а потом — всё. И польские магнаты, которые ещё вчера спорили между собой, сегодня согласны в одном: надо что-то сделать.

Но что? Пойти на войну с Россией? Не сейчас, не после Семилетней войны, не после того, как русская армия взяла Берлин и Кольберг. Польша — не Пруссия, у неё нет армии Фридриха, нет дисциплины, нет единства. Польские магнаты не доверяют друг другу, сейм блокирует всё, конфедерации создаются и распадаются. Открытая война — самоубийство.

Поляки это понимают. Они не глупы. Они — расколоты. Но они не могут молчать.

И тогда — Ковно. Не Гродно, не Вильно, не Минск — Ковно. Последний город, самый дальний, самый маленький. Город, который ещё не занят русским гарнизоном, к которому ещё только подходят войска. Удар тут — это не удар в лицо. Это — удар в бок, который говорит: мы ещё здесь, мы ещё можем, мы не сдались. Достаточно для чести, достаточно для сейма, достаточно для внутреннего спокойствия. И — недостаточно для того, чтобы император пошёл на Варшаву.

Пять тысяч пехоты, четыре тысячи гусар, шестнадцать орудий. Значимый отряд, но не чрезмерный. Не армия, не корпус — экспедиция. Карательная акция, которую можно назвать «восстановлением порядка», и которую можно — отменить, если что-то пойдёт не так.

Поляки знали, что император не спустит. Знали, что он в своём праве — только что взял Гродно под защиту, и удар по Ковно — это удар по территории, которую император уже считает своей. Знали, что Европа промолчит — потому что Россия только что закончила Семилетнюю войну, и вся Европа устала, и никому нет дела до литовской границы.

Знали — и всё равно пошли. Потому что не могли не пойти. Потому что гордость — страшная вещь, и иногда она ведёт людей туда, куда разум не пошёл бы никогда.

— Они ударят под Ковно, — сказал я. — Не сегодня, так завтра. Не на нас, так на гарнизон, который идёт из Пскова. Но скорее — на нас. Потому что мы — здесь, мы — рядом, и мы — цель.

— Откуда знаешь? — спросила Анна.

— Шешковский. Бек-Черкасский. Разведка. Все говорят одно: польский отряд выдвинулся из-за Немана, идёт на Ковно. Пять тысяч пехоты, четыре тысячи гусар, орудия.

— И что будешь делать?

— То, что всегда. Минимум потерь, максимум результата.

— Ты это каждый раз говоришь, — она улыбнулась.

— Потому что каждый раз это — правда.

— А я?

— А ты — в тылу. Под охраной. С приказом.

— С приказом? — она подняла бровь.

— С приказом. Если я решу сделать что-то безрассудное — связать меня.

— Дан…

— Аня. Пожалуйста. Я не пойду в атаку один. Я пойду во главе бригады, под прикрытием новгородцев. Это — мой план, и я — его часть. Но ты — в тылу. Это — не просьба.

Она посмотрела на меня. Долго. Тем взглядом, который бывает, когда она хочет спорить и знает, что не будет.

— Ладно, — сказала она. — Но если ты получишь хотя бы царапину…

— Знаю. Ночь. Месть.

— Именно. Ночь и месть.

— Мне уже страшно, — улыбнулся я.

— И правильно, — она не улыбнулась. — Мне — тоже страшно. Но я — рядом. И если что…

— Если что — ты меня свяжешь. Договорились.

— Договорились.

_____________________________________________________________________________________________

Поле под Ковно было — хорошее. Открытое, ровное, с невысокими холмами по краям и лесом — справа, у дороги. Речка — слева, мелкая, но с топкими берегами. Не идеальное поле для обороны, но идеальное — для того, что я задумал.

Суворов встал рядом, и мы смотрели на местность. Он — с тем выражением, которое у него появлялось, когда он видел, что план — не его, но — хороший. Ему не нравилось, когда план был не его, но он был достаточно умён, чтобы признать хороший план чужой.

— Поляки встанут классически, — сказал он. — Пехота в центре, каре. Орудия на флангах. Кавалерия — по флангам, по две тысячи. Как всегда. Они — предсказуемы.

— Вот и хорошо, — ответил я. — Предсказуемый враг — половина победы.

— А вы? — он посмотрел на меня.

— Смотри.

Я показал на карту, которую Степан Ратманов набросал на доске, прямо в поле, мелом, быстро, точно:

— Напротив их пехоты — три тысячи спешенных гвардейцев. Семёновский, Измайловский, Астраханский. Три полуполка. Ещё две тысячи линейных пехотинцев — за ними, вторая линия. Орудия — на флангах, шестнадцать, по восемь. Снайперы и егеря — выдвинуты на фланги, по роте. Их задача — не атаковать, а — держать фронт. Поляки увидят гвардию, увидят орудия, увидят строй — и успокоятся. Они привыкли к линейному бою. Они подумают: классика, как у нас, как у них, как у всех. И они будут — правы. По их части.

— А по нашей? — Суворов прищурился.

— А по нашей — смотри дальше. Казаки — три тысячи — уходят в обход, в лес, и выходят в тыл полякам. Их задача — не атака, а — обстрел тылов, обозов, коммуникаций. Пусть поляки почувствуют, что их окружают, но не поймут, насколько.

— Калмыки? — Суворов уже оживился.

— Калмыки — на правом фланге, против гусар. Две тысячи. Их задача — спровоцировать гусар на выступление. Ложный отход. Калмыки отступают, гусары бросаются в погоню — и попадают в засаду.

— Засада?

— Тысяча спешенных Преображенцев. Лежат. За холмом, в траве. Молча. Неподвижно. Ждут. Рядом — эскадрон горцев, триста пятьдесят человек, в прикрытии. И второй резерв — за ними.

Суворов посмотрел на меня. Потом — на карту. Потом — снова на меня.

— Преображенцы — спешенные, лежа?

— Да.

— Гусары налетят — и получат залп в упор?

— Не в упор. С дистанции. Спокойно, по коням. Не по людям — по коням. Всадник без коня — не кавалерист. Он — пехотинец. Хуже — пехотинец без ружья, в тяжёлом мундире, на чужой земле.

— А горцы?

— Горцы — окружают. Когда гусары спешены, дезориентированы, потеряли темп — горцы заходят с флангов. Кинжалы, луки, арканы. Не резня — окружение. Прижать, обезоружить, блокировать.

— И потом?

— Потом — Преображенцы на коней. Они были спешенные, но кони — рядом, за холмом. Минута — и они в седле. И в этот момент — на открытый польский фланг летит бригада. Моя. Пятнадцать дружин. Полторы тысячи человек. Каждый — боец. Каждый — знает, что делать. Их задача — не пехота, не гусары. Их задача — орудия. Захват или уничтожение.

— А пехота? — Суворов спрашивал быстро, и я видел, что он уже — внутри плана, уже считает, уже видит.

— Пехота — маневрирует. Не вступает в бой. Гвардия стоит, орудия стоят, фронт держится, но — никто не атакирует. Поляки в центре будут ждать нашей атаки, а мы не пойдём. Мы — ждём. Пока фланги рушатся, пока гусары гибнут, пока орудия молчат — центр стоит и не понимает, что делать. И когда гусары разгромлены, орудия захвачены, казаки в тылу — пехота останется одна. Без кавалерии, без артиллерии, без тыла. И тогда — переговоры.

— И?

— И они сдадутся. Потому что не останется ничего другого. И потому что я — не дам им умереть за зря.

Суворов помолчал. Потом — кивнул. Не быстро, не медленно — с тем кивком, который у него означал: «Хорошо. Не идеально, но — хорошо. И я бы сделал так же, если бы догадался».

— Потери? — спросил он.

— Минимальные. Преображенцы — стреляют из укрытия, по коням, с дистанции. Горцы — окружают, не режут. Бригада — орудия, не люди. Гвардия — стоит, не атакует. Казаки — тылы, не строй. Мы — не убиваем. Мы — обезоруживаем.