Я закрыл глаза.

Передо мной были Сенат. Карты. Полки. Верфи. Княжества. Дороги. Будущие войны. Будущие смерти. Огромная страна, которую нельзя спасти одними добрыми словами.

Но и одними приказами — тоже нельзя.

— Обещаю. — Сказал я. — Если начну забывать, ты мне скажешь.

— Скажу.

— Даже при всём Сенате?

— Особенно при всём Сенате.

Я тихо рассмеялся.

— Бедный Сенат.

— Ничего. Привыкнет.

Мы стояли у окна, пока над Москвой не начал светлеть снег.

Впереди был путь.

Петербург. Армия. Флот. Киев. Чернигов. Польские земли. Крым. Кавказ. И ещё много людей, которые захотят проверить, насколько крепко новый император держит власть.

Но этой ночью я не думал о них.

Этой ночью у меня была Аня.

И этого было достаточно, чтобы утром снова идти дальше.

Санкт-Петербург,

Зимний дворец.

20 марта 1762 года

Утро пришло в Зимний дворец серым, холодным и слишком тихим.

За высокими окнами лежал Петербург — белёсый от мартовского снега, тёмный от воды, тяжёлый от ветра с Невы. Во дворце уже просыпались люди: где-то скрипнули двери, вдалеке застучали каблуки караульного, за стеной негромко переговаривались Фрося с Даркой.

Аня ещё лежала, уткнувшись носом мне в плечо. Рыжие волосы рассыпались по подушке таким беспорядком, что любой придворный парикмахер умер бы от ужаса. А мне нравилось.

Очень.

Я лежал, смотрел в потолок и пытался понять простую вещь.

Почему время вдруг понеслось так, словно кто-то поджёг ему хвост.

Ещё недавно мы были на станции. Металл, тишина, звёзды за иллюминаторами, Нэйро, которая считала себя самой умной во Вселенной. Потом Куба, море, пираты, кровь на палубе, рыжая девчонка с саблей в руках и упрямым взглядом.

Потом — века.

Корабли. Переходы. Города. Люди.

А теперь я лежу в Зимнем дворце, мне двадцать, рядом моя жена, а через несколько дней я поведу армию на запад, туда, где ещё спят старые русские города, старые рода и старая память.

— Ты опять не спишь. — Сонно сказала Аня.

— Сплю. Просто очень деятельно.

Она приподнялась на локте, посмотрела на меня одним зелёным глазом и фыркнула.

— Когда ты так говоришь, Дан, я начинаю переживать.

— А я начинаю думать.

— Это ещё хуже.

Я улыбнулся, притянул её к себе.

— Время ускорилось, Ань.

— В смысле?

— В прямом. Будто мы не в тысяча семьсот шестьдесят втором, а где-нибудь на пороге другого века. Люди раньше боялись лишнее слово сказать. А теперь уже спорят, предлагают, требуют, сами думают, куда идти.

— Потому что ты им разрешил.

— Не я.

— Ты. — Упрямо повторила она. — Ты вышел к людям. Ты не спрятался за гвардией. Ты не начал всех вешать после мятежа. Ты собрал вокруг себя тех, кто хочет работать. И ты сам всё время бежишь впереди.

— Ну, это у меня профессиональное.

— У тебя профессиональное — сначала полезть туда, где опасно, а потом объяснять, что иначе было нельзя.

— Иногда действительно нельзя.

Аня помолчала. Потом медленно провела пальцем по старому шраму у меня на боку.

Куба.

Другая жизнь.

Наше начало.

— Я знаю. — Тихо сказала она. — Но иногда мне хочется, чтобы у нас была просто неделя. Без заговоров. Без Сената. Без людей, которым надо объяснять, почему нельзя воровать казённое железо и продавать солдатские сапоги.

— Неделя будет.

— Когда?

— Когда построим нормальную страну.

Она тихо рассмеялась.

— Значит, никогда.

— Вот именно поэтому надо строить быстро.

Аня села, завернулась в одеяло и посмотрела в окно.

— Ты ведь правда решил разбудить всю Россию?

— Да.

— И не боишься?

Я подумал.

Боюсь ли я?

Конечно. Только идиот не боится, когда у него за спиной страна в двадцать миллионов человек, армия, усталая от войны, дворяне, готовые вцепиться друг другу в горло за право сидеть ближе к трону, и соседи, которые уже прикидывают, как бы откусить кусок побольше.

Но страх — это не повод стоять.

— Боюсь. — Честно ответил я. — Просто мне ещё страшнее, что ничего не изменится.

Она посмотрела на меня внимательно, уже совсем без улыбки.

— Тогда вырвем.

— Что?

— Страну из сна. Как ты сказал.

Я приподнялся.

— Вырвем.

— И без глупостей.

— Это уже сложнее.

В дверь осторожно постучали.

— Ваше величество? — Донёсся голос Фроси. — Там Родька говорит, что если вы ещё долго будете завтракать, Сенат сам себя проведёт.

— Вот видишь. — Вздохнула Аня. — Уже начинается.

— Ничего. — Сказал я, вставая. — Сегодня только планы. А дальше…

Я посмотрел на серое небо над Петербургом.

— А дальше поедем будить Русь.

За столом в малой сенатской комнате было почти по-домашнему.

Почти.

Домашним здесь был только запах крепкого чая, свежего хлеба, масла и горячей каши. Всё остальное — тяжёлые дубовые кресла, карты на стенах, папки с докладами, сабли у дверей, молчаливые слуги — напоминало, что разговор пойдёт не о погоде.

За длинным столом сидели Шереметев, Долгоруков, Юсупов, Демидов, Строганов, Бек-Черкасский и Ефремов.

У стен, привычно и спокойно, стояли наши новгородцы.

Родька Ушкуй — чуть впереди. Мирон рядом, широкий как шкаф и такой же невозмутимый. Тихон Леший, который, кажется, умел становиться частью стены. Степан, внимательно следивший за замками, дверьми и всем, что можно было починить или сломать. Яков Сивый с тем выражением лица, словно он заранее подозревал каждого присутствующего.

С другой стороны стояли Фрося, Груня и Дарка — уже не просто девушки из новгородской артели, а личные помощницы императрицы. Правда, Груня всё ещё смотрела на придворных так, словно оценивала, кого из них сможет уронить одним ударом валька.

Шереметев оглядел эту картину, пригладил манжет и усмехнулся.

— Во дворце, государь, теперь говорят не только о волках и волчицах.

— Это плохо? — Спросила Аня.

— Напротив. Теперь говорят ещё и об ушкуйниках, северных девах, казаках, татарах, немцах, греках и людях, которых прежде в этих стенах не слишком-то ждали.

— Хорошо. — Сказал я. — Значит, дворец начинает походить на Россию.

На миг повисла тишина.

Потом Долгоруков медленно кивнул.

— Верно сказано.

— И опасно. — Сухо добавил Строганов. — Россия велика. Но привыкнуть к тому, что она действительно велика, придётся не всем.

— Привыкнут. — Бросил Демидов. — Или жить им станет неудобно.

— Прокофий Акинфиевич, вы предлагаете каждому несогласному выдать молоток и поставить к горну? — Невинно спросил Юсупов.

— А что? — Демидов пожал плечами. — Человеку полезно. После трёх дней у печи он или умнеет, или молчит.

Аня прикрыла улыбку ладонью.

Ефремов хмыкнул.

— На Дону проще. Там человек либо слово держит, либо его быстро перестают считать человеком.

— Вот потому мы и собираемся не на Дону, а в Сенате. — Ответил Шереметев. — Здесь людей надо не переставать считать. Здесь их надо заставить работать.

Я посмотрел на них.

Старые рода. Старые привычки. Старые обиды.

Но уже не старые люди.

Они пришли не просить. Не торговаться. Они пришли строить.

— Господа. — Сказал я. — Всё решим на заседании Сената.

Все кивнули.

Никто не спросил, почему двадцатилетний император говорит это так спокойно.

Наверное, потому что после последних месяцев уже привыкли: если Дан сказал «решим», значит, дело действительно будет решено.

Когда взрослые ушли готовиться к большому заседанию, малая гостиная наполнилась другим шумом.

Молодым.

Наши четырнадцать родов собрались почти сразу, как будто у каждого имелась привычка чувствовать, когда надо быть рядом. Парни спорили у карты Петербурга, девушки сидели у окна, на диванах и креслах, но слушали не менее внимательно.