— С крыши упал.

— Высоко?

— Не очень.

Анна строго посмотрела на него.

— Высоко. Он себе руку чуть не сломал.

— А зачем на крышу полез?

Мальчишка насупился.

— Голубь там был.

— Голубь стоил того?

Он подумал.

— Красивый.

— Понимаю, — сказал я. — Но в следующий раз бери лестницу.

— У нас лестницы нет.

Вот такие ответы всегда бьют сильнее любых докладов.

Я распорядился, чтобы при больнице оставили лекарства, инструменты и деньги на расширение палат. Демидова сразу начала считать, что нужно для нормального лазарета. Мария Шереметева уже разговаривала с местными женщинами, выясняя, кто умеет шить бинты и ухаживать за ранеными.

Анна потом сказала мне:

— Ты заметил, как они смотрят?

— Кто?

— Женщины. Они не верят, что это надолго.

Я заметил.

И именно поэтому надо было сделать так, чтобы это было надолго.

Теперь дорога на Курск шла через сёла, леса и широкие поля. Люди выходили к дороге, смотрели на войска. Кто-то крестился. Кто-то махал шапкой. Кто-то просто стоял молча, прижимая к себе детей.

Один старик у придорожной избы сказал, когда я остановил коня:

— Государь, лишь бы войны не было.

Я не нашёл красивого ответа.

— Сделаю всё, чтобы не было там, где её можно избежать.

Он кивнул.

Старики вообще редко требуют невозможного.

Они просто слишком хорошо знают цену обещаниям.

Курск.

20 мая 1762 года.

Курск встретил нас иначе.

Брянск был лесным и речным, немного суровым, немного настороженным.

Курск оказался шире, шумнее, степнее. Пахло хлебом, лошадьми, пылью, кожами и пряностями. На площади толпились торговые ряды, вокруг которых уже стояли солдаты, стараясь никого не теснить.

Здесь чувствовалась граница.

Не та, что отмечена на карте.

Настоящая. Где за лесами начиналась степь, где за дорогой мог оказаться татарский разъезд, где люди привыкли держать оружие ближе к двери, чем праздничную одежду.

Передо мной стоял князь Сергей Петрович Долгоруков.

Старший представитель рода в походе. Высокий, седой, с тяжёлым взглядом и руками военного человека. Он не был похож на Михаила — в молодом Долгорукове больше было расчёта и будущего. В Сергее Петровиче жила старая служба: прямая спина, сухая речь, привычка сначала выслушать приказ, а потом уже думать, как его выполнить.

Василий Михайлович Долгоруков-Крымский остался в Петербурге. Там тоже было достаточно работы. Столица никогда не бывает спокойна, особенно когда слишком многие внезапно понимают, что старые правила закончились.

Я вышел к людям.

— Куряне! Эта земля долго была щитом. Здесь стояли сторожи, крепости, полки. Здесь пахали землю и держали саблю у порога. Курская земля заслужила не только приказов из столицы. Она заслужила собственного голоса.

Люди слушали.

— Отныне учреждается Курское княжество. Роду Долгоруковых предоставляется право именоваться Долгоруковыми-Курскими.

По толпе пробежало движение.

Я продолжил:

— Но титул не даёт права считать край своей добычей. Князь обязан служить Короне, защищать землю, развивать города, дороги, рынки, школы, укрепления и полки. Наместник Короны будет отвечать за казну, войска и законы. Земский голова будет избран людьми края.

Сергей Петрович шагнул вперёд.

— Государь.

— Князь.

— Род Долгоруковых служил престолу во многих поколениях. Иногда близко. Иногда слишком близко, за что расплачивался сам. Мы знаем цену возвышению и падению.

Его голос был спокойным, но я заметил, как Михаил, стоявший чуть позади, едва заметно напрягся.

Он понимал, к чему ведёт старший родственник.

— Потому от имени рода я принимаю титул не как привилегию, а как обязанность, — продолжил Сергей Петрович. — Клянусь быть верным императору и империи. Клянусь не ставить честь фамилии выше чести службы. Клянусь защищать Курскую землю и не допустить, чтобы она снова стала только дальним рубежом, о котором вспоминают после набега.

— Хорошая клятва, — сказал я. — Постарайтесь жить так, чтобы её не пришлось повторять.

— Постараюсь.

Я передал ему грамоту.

— Курску нужны не только караулы, — добавил я. — Нужны рынки, дороги на Белгород, Воронеж и Киев, хлебные склады, кузницы, школы. Нужны люди, которые будут знать: здесь можно жить, а не только отбиваться.

Сергей Петрович посмотрел на город.

— Будет трудно.

— Конечно.

— Денег потребуется много.

Юсупов за моей спиной тихо сказал:

— Наконец-то разговор пошёл по существу.

Сергей Петрович услышал и чуть усмехнулся.

— И всё же, государь, разрешите спросить прямо. Если край получит больше прав, не начнут ли местные дворяне считать, будто получили право спорить с Короной?

— Начнут, — ответил я.

По площади прошёл лёгкий шорох.

— Люди вообще любят спорить, когда чувствуют себя важными. Это нормально. Ненормально — когда они считают, что могут за спиной у государства договариваться с иностранцами, собирать личные армии и торговать интересами земли.

Я посмотрел на собравшуюся знать.

— Княжество — не маленькое государство внутри большого. Это ответственность внутри общего дома. Кто это поймёт — станет сильнее. Кто не поймёт — останется без титула, без должности и без права жаловаться.

После церемонии ко мне подошёл курский кузнец, широкоплечий, с обожжёнными руками.

— Государь, — сказал он, — а если железа больше дадут, мы и для армии делать можем. Подковы, оси, замки, наконечники.

Лев Демидов мгновенно оказался рядом.

— Какой уголь используете?

Кузнец удивлённо посмотрел на него.

— Древесный.

— Руда местная есть?

— Есть. Не лучшая, но есть.

— Покажешь?

— Покажу.

Через минуту они уже шли куда-то вместе, разговаривая так, будто император, площадь, титулы и сотни людей вокруг не существовали.

Я проводил их взглядом.

— Кажется, Курск только что получил новую кузницу, — сказала Анна.

— Если Лев не сожжёт половину города во время опыта.

— Он не сожжёт.

— Ты уверена?

— Нет. Но он сначала всё рассчитает.

____________________________________________________________________________________-

26 мая 1762 года

На дороге к Чернигову лето окончательно вступило в свои права.

Дни стали длиннее. Ночи — тёплыми. Поля переливались молодой рожью, в воздухе стоял запах травы и воды. Над дорогой тянулись пыльные облака, и иногда казалось, что вся армия движется внутри золотистого тумана.

Мы пересекали земли, где русская речь звучала чуть иначе, где песни были другие, где женщины носили ярче вышитые рубахи, а мужчины смотрели на нас особенно внимательно.

Не враждебно.

Но настороженно.

Слишком долго сюда приходили люди с приказами.

Слишком редко — с вопросом: «Чего вам нужно?»

Однажды вечером я остановился у костра казачьего разъезда. Старшина, черноусый, с прищуренными глазами, долго смотрел на меня, а потом спросил:

— Государь, а Киев ты под себя берёшь?

— Да.

— И казаков тоже?

— Нет.

Он нахмурился.

— Как это?

— Казаков нельзя «взять под себя», как мешок с зерном. Они люди. Воины. Земледельцы. Торговцы. У них есть свои порядки, свои обиды, свои старшины. Будем говорить.

— Говорить все любят. А потом грамоту прочитаешь — и оказывается, что тебя уже без спросу записали.

— Потому в Киеве будет совет. С представителями войск. С полковниками. Со старшинами. С городами. И решения будут не в темноте приниматься.

Старшина долго молчал.

— А если не договоримся?

— Значит, будем договариваться дольше.

Он вдруг усмехнулся.

— Упрямый ты.

— Есть немного.

— Ладно. Поглядим.

Вот это «поглядим» я слышал всё чаще.

И оно мне нравилось больше, чем любые крики «ура».