— Минск, — повторил он. — Дальше.

— Дальше, — согласился я и посмотрел на запад, где за горизонтом лежал следующий город, следующая задача, следующий шаг.

И я подумал: каждый шаг — это не просто город. Это люди, которые ждут. Которые боятся. Которые надеются. И каждый раз нужно доказывать — не словами, а делом — что Россия пришла не забирать, а возвращать.

Анна подошла и встала рядом. Мы смотрели на закат, и её рука была в моей, и воздух пах дымом, хвоей и чем-то новым — чем-то, что было не полем боя, а миром. Настоящим миром, в котором люди могут жить без страха.

— Пойдём, — сказала она. — Нужно поесть. И ты не ел с утра.

— Я? — Я задумался. — Точно не ел?

— Точно. Я следила.

— Ты следишь за всем.

— За всем — нет. За тобой — да. Это моя работа.

Я рассмеялся, и этот смех был лучшим, что я чувствовал за весь день. Потому что, пока мы можем смеяться — всё в порядке. Пока рядом есть человек, который напоминает поесть, — мир не рухнет.

Свет пробивался сквозь ставни — косой, тёплый, июльский. Я лежал и смотрел, как он ползёт по потолку, медленный и ленивый, и думал: вот, значит, как это — просыпаться в Бресте.

Рядом дышала Аня. Тихо, ровно, по-кошачьи. Рыжие волосы разметались по подушке, и одна прядь щекотала мне плечо. Я не шевелился. Не хотел.

— Если я сейчас пошевелюсь, она проснётся, и этот момент закончится. А он не должен заканчиваться. — Подумал я и тут же сам усмехнулся: — Тебе двадцать лет, прожил кучу жизней, а ведёшь себя как в первый раз. Что, собственно, почти правда. Каждый раз — первый.

Аня шевельнулась во сне, и я замер. Она повернулась, уткнулась носом мне в шею, вздохнула — и снова затихла. Тёплая, маленькая, живая. Моя.

— Знаешь, что самое странное? — Подумал я. — Я помню, как строил империи. Помню, как поднимались города, как запускались корабли, как рождались династии. Но вот это — рыжие волосы на подушке в Бресте в июле — это сильнее всего. Потому что это настоящее. Не проект, не схема, не великая цель. Просто — она спит рядом, и я не хочу двигаться.

За окном начинался город. Слышно было, как скрипит телега, как кто-то ругается по-белорусски, как гремят вёдра у колодца. Брест жил своей жизнью, не зная, что в одной из комнат, за закрытыми ставнями, лежит человек, который через несколько дней перевернёт весь этот край.

Аня открыла глаза. Зелёные, сонные, с хитринкой — даже утром.

— Смотришь?

— Смотрю.

— Давно?

— Нет. Всю жизнь.

Она фыркнула, ткнула меня кулаком в плечо — несильно, для порядка — и потянулась. Рыжие волосы упали на лицо, и она сдунула их, смешливо.

— Ты невозможный человек, Дан.

— Я знаю. Мне и говорили.

— Кто?

— Все. На каждой жизни.

Она засмеялась — тихо, чтобы не разбудить весь дом. Потом притянула меня к себе и поцеловала. Мягко, сонно, не торопясь. Как будто у нас впереди вечность.

И в этот момент я был готов поверить, что так и есть.

— Аня.

— М-м?

— Я люблю тебя.

— Я знаю. — Она улыбнулась. — Я тоже тебя люблю. Ты невозможный, но я тебя люблю.

Мы лежали и молчали. За окном Брест просыпался — крик петуха, цокот копыт, чей-то смётный голос. А здесь, в комнате, было тихо. Только её дыхание и мои мысли.

— Знаешь, — сказала она вдруг, — мне здесь нравится.

— Здесь — это где?

— Здесь. В Бресте. В этом доме. В этом городе. — Она помолчала. — Тут пахнет хлебом. И рекой. И чем-то ещё, чего я не могу назвать.

— Это пахнет история, — сказал я. — Старая крепость, старый город, старые люди.

— Ты говоришь, как старик.

— Я и есть старик. Мне двадцать лет, и я старик.

— Неправда. — Она повернулась, посмотрела серьёзно. — Ты — молодой. Ты просто много помнишь. Это разные вещи.

И знаешь, она была права. Как всегда.

Завтрак был шумный. Не в зале для приёмов, не в парадной — в обычной горнице, за длинным столом, где пахло свежим хлебом, мёдом и травяным чаем. Аня настояла: никаких церемоний, никаких лакейств, просто — поесть вместе.

Новгородцы сидели за столом как дома. Родька — слева от меня, Фрося — рядом с Аней. Груня устроилась у двери — привычка, от которой она не могла избавиться даже здесь, в безопасном доме. Дарья сидела напротив и уже успела стащить со стола лишний пирог, пока никто не видел. Но видели все, просто промолчали.

Родион Волхов ел медленно, основательно, как человек, который знает цену каждой крошке. Потом отхлебнул чаю, посмотрел на меня исподлобья — свой обычный, изучающий взгляд — и сказал:

— Город крепкий.

— Крепкий? — переспросил я.

— Ну. — Он кивнул в сторону окна. — Стены, замок, торговля. Народ не бедный. Но… — Он помолчал, подбирая слово. — Задавленный.

— Кто давит?

— Все. Кто сверху — тот и давит. Паны, магнаты, чиновники, церковь. Простому человеку тут некуда податься. Город-то богатый, да не для всех.

Фрося, сидевшая рядом с Аней, тихо добавила:

— Женщины тут тяжело живут. Я вчера ходила на рынок — смотрела на ткани, на вышивки. Руки у мастериц золотые, а лица — серые. Мужья пьют, паны забирают, церковь требует. Каждая третья — с синяком под платком.

Аня посмотрела на неё и кивнула. Она видела это на всех наших остановках — от Брянска до Бреста. Каждый город встречал нас колоколами и улыбками, а потом, за этими улыбками, открывалась другая жизнь: тяжёлая, грязная, безжалостная.

— Но не всё так плохо, — сказал Степан Ратманов, осторожно намазывая мёдом хлеб. — Я вчера ходил к кузнецу — колёсную ось смотрел, у нас одна на дороге зашаталась. Мастер — серьёзный. Инструмент немецкий, сталь хорошая, руки — золотые. Говорит, раньше хуже было, а сейчас хоть торговля пошла, река работает, лен идёт.

— Река — да, — кивнул Мирон Крюков, доедая свой третий пирог. — Буг тут судоходный. Я утром ходил к пристани — барки стоят, грузы. Пшеница, лён, лес, соль. И народ на пристани бодрый, не то что в городе.

— Потому что на пристани каждый сам за себя, — сказал Тихон Леший, тихо, как всегда. — Там не до тоски. Там надо работать.

Я слушал и складывал. Брест — крепкий, богатый, торговый, но задавленный. Река кормит, город давит. Магнаты сосут, народ терпит. Знакомая картина. Мы это уже видели — в Чернигове, в Киеве, в Луцке. Каждый город на нашем пути — одна и та же болезнь: есть земля, есть люди, есть ремёсла, но нет справедливости. Точнее — справедливость есть только для верхов. А верхи живут как в своём отдельном мире.

— А народ? — спросил я. — Как народ нас встретил? По-настоящему?

Родька пожал плечами.

— По-разному. Кто с любопытством, кто с опаской. Солдаты наши понравились — дисциплинированные, не мародёры. Офицеры вежливые. Казаки — те вообще вон как, — он кивнул в сторону Якова Сивого, — лясы точат с местными девками, и все довольны.

— А тревога? — спросила Аня.

— Есть, — признал Родька. — Не у всех, но есть. Народ-то знает: пришли русские — будет новое. А новое — оно всегда страшно. Пока не поймёшь, какое оно.

Фрося кивнула:

— Я вчера разговаривала с одной женщиной на рынке. Она спросила: «Правда, что царь землю даст?» Я сказала: «Император — даёт». Она заплакала. Просто — заплакала, стоя у прилавка с луком.

За столом притихли. Аня протянула руку и сжала ладонь Фроси.

— Вот для этого мы и идём, — сказала она. Не громко, но твёрдо. — Не для магнатов, не для титулов. Для неё. Для той, у прилавка с луком.

Я посмотрел на свою жену. Восемнадцать лет. Рыжие волосы, заплетённые наспех. Глаза — зелёные, серьёзные, без тени девочки. Она уже не та испуганная девушка с Кубы, которую я увёл от пиратов. Она — императрица. Может, не по титулу — тут мы ещё посмотрим — но по сути. По тому, как она держится, как смотрит, как говорит.

— Для неё, — повторил я. — И для всех остальных.

Груня, молчавшая всю беседу у двери, вдруг сказала:

— А магнаты?