По вечерам армия растягивалась у деревень и постоялых дворов. Горели костры. Над котлами поднимался густой пар. Пахло мокрой шерстью, конским потом, дымом, кашей, кожей, железом и весенней землёй.

Солдаты пели.

Кто-то протяжно, тоскливо — о доме, матери, невесте, реке у родной деревни.

Казаки подхватывали свои песни.

Татары смеялись над тем, что гвардейцы не умеют нормально сидеть в седле.

Гвардейцы отвечали, что зато умеют ходить строем там, где лошадь провалится по брюхо.

Иногда возникали споры.

Иногда — драки.

Но Суворов быстро объяснил всем, что спорить о том, кто лучше, можно после победы. А до неё — нужно учиться быть полезными друг другу.

Двадцать дней пути пролетели быстро.

И всё же каждый из них остался в памяти.

Ночёвки у деревень.

Костры.

Пар над котлами.

Карта на коленях в тесной комнате почтовой станции.

Короткие доклады.

Длинные мысли.

Аня, засыпающая рядом в дорожном доме, слишком уставшая, чтобы спорить, и всё равно просыпающаяся раньше меня.

Новые люди, которые приходили просить защиты, жаловаться на приказчиков, спорить о земле, торговле, податях и старых несправедливостях.

Россия была огромна.

И её нельзя было узнать, сидя в столице.

Москва появилась впереди двадцатого апреля.

Сначала — дым.

Потом колокольни.

Потом бесконечные крыши, улицы, заставы и люди.

Она лежала перед нами огромная, неровная, шумная, старая. Не похожая на Петербург. Петербург был выстроен волей, камнем и упрямством. Москва выросла из веков — как лес, который никто не мог посадить по линейке.

Москва встретила нас не так, как встречают чужую армию.

И не так, как встречают очередного государя.

Она смотрела.

Вспоминала.

Сравнивала.

Я чувствовал это кожей.

Когда-то Пётр вышел к людям, не боялся грязи, работы, моря, пушек, ругани и чужого мнения. Его любили не все. Его боялись многие. Но его помнили.

И сейчас Москва видела: этот тоже не боится.

Я ехал во главе колонны. Аня — рядом. За нами — гвардия, кавалерия, орудия, обозы. Не парад. Не угроза.

Сила, которая знает, куда идёт.

Кремль встретил нас камнем, колоколами и московскими боярами.

Они стояли чинно, богато, настороженно. Тяжёлые шубы, меховые шапки, дорогие ткани, старые лица и молодые, гордые взгляды. Древние фамилии. Дома, помнившие времена до Петербурга. Люди, которых слишком долго учили, что столица теперь на Неве, но которые так и не забыли: Москва была сердцем раньше.

Я посмотрел на них.

Потом рассмеялся.

— Поздравляю вас, господа.

Они переглянулись.

— С чем, государь? — Осторожно спросил старший из них.

— Москва снова великая.

Тишина.

Колокола продолжали звонить где-то над площадью, но здесь, между нами, вдруг стало очень тихо.

— Великое княжество Московское, — продолжил я. — В прямом управлении Короны. И больше нам не враг ни Киев, ни Новгород. Мы вместе.

Один из бояр медленно перекрестился.

Другой улыбнулся.

Третий вдруг расправил плечи так, словно ему вернули не титул, а память рода.

— А теперь, господа, поехали со мной в Киев. Посмотрим, вдруг там что важное узнаем.

Они уже слышали.

Петербургская знать готовилась ехать. Южные рода — тоже. Каждый понимал: Киев будет местом, где решают будущее. Не только границы. Не только титулы. Само право говорить, что такое Русь и кому она принадлежит.

Но я не собирался везти их всех армией.

Пусть добираются сами.

Пусть увидят дороги, постоялые дворы, грязь, людей, мосты, цены, страхи и надежды страны, которой хотят управлять.

Пусть попробуют договориться о ночлеге в доме, где протекает крыша.

Пусть увидят деревню, где за зиму умерло трое детей.

Пусть услышат купца, который не может провезти товар через три заставы без потерь.

Пусть заслужат право говорить о России.

Через несколько дней Москва осталась позади.

И я поймал себя на мысли:

— Древние русы просыпаются.

Долго спали.

Слишком долго.

Двадцать шестого апреля мы снова двинулись на запад.

Москва таяла за спиной, будто огромный тёплый костёр, от которого пришлось уйти в холодную ночь.

Впереди лежал Чернигов.

Семьсот вёрст пути.

Дороги, по которым ходили князья, дружины, купцы, беженцы, послы, монахи, разбойники и армии. Земля, по которой столько раз шли свои на своих, русские на русских, потому что каждый считал себя единственным настоящим наследником старой Руси.

А теперь мы шли не забирать.

Мы шли соединять.

Дорога стала другой.

Чем дальше уходили от Москвы, тем сильнее чувствовалось, что страна меняет голос. Иные говоры, иные песни, иные дома. Встречались старые городища, полуразрушенные церкви, забытые дороги, по которым ещё ходили купцы, но уже редко решались идти большие отряды.

Почтовые станции не всегда справлялись.

Мосты приходилось чинить на ходу.

На одном из переходов разлившаяся речка задержала нас почти на сутки. Артиллеристы ругались. Казаки смеялись. Демидовские мастера работали без сна, укрепляя переправу. Аня лично проверяла, чтобы люди, таскавшие брёвна в ледяной воде, получали горячее и сухую одежду.

Суворов наблюдал за всем этим с довольным видом.

— Армия, государь, начинается не там, где солдат идёт в атаку.

— А где?

— Там, где он после речки не заболел, утром получил кашу и знает, что его не забыли.

Вечером, у костра, я сидел рядом с Аней, Суворовым и несколькими ребятами из ближнего круга.

Борис Шереметев жарил хлеб на прутике и утверждал, что это великий походный рецепт.

— Это горелая корка, — сказала Мария.

— Это воинская пища.

— Это преступление против хлеба.

— На войне хлеб не жалуется.

— Потому что не умеет.

Ефрем тихо засмеялся.

Николай Черкасский точил нож. Делал это так сосредоточенно, будто от остроты клинка зависела судьба всей кампании.

— В Чернигове будет спокойно? — Спросил он.

Я посмотрел на огонь.

Языки пламени гнулись под ветром, рассыпались искрами и снова поднимались вверх. За кругом света лежала тёмная дорога. По ней уходили дозоры. По ней приходили гонцы.

— Не знаю.

— Честно, — одобрительно сказал Суворов.

— Там будут Волконские. Старые люди, сильный род. Там будут те, кому не понравится наш приезд. Там будут те, кто уже думает, как остановить нас. И, скорее всего, кто-то попробует.

Борис перестал вертеть свой хлеб.

Николай поднял глаза.

Аня посмотрела на меня.

— Только не говори, что ты опять почувствовал.

— Я не чувствую. Я предполагаю.

— Это почти то же самое.

— Нет. Когда я чувствую, обычно становится хуже.

Суворов поднял глаза.

— Значит, охрану удвоим.

— Уже.

Он улыбнулся.

— Тогда утро будет интересным.

— Вы удивительный человек, Александр Васильевич.

— Благодарю, государь. Мне обычно говорят иначе.

Ночью я долго не спал.

Слышал, как за стенами походного дома меняются караулы. Как фыркают лошади. Как кто-то негромко переговаривается у костра. Аня спала рядом, положив руку поверх одеяла, будто даже во сне не до конца отпускала тревогу.

Я смотрел в темноту и думал о Чернигове.

О Киеве.

О людях, которые ехали к нам со всех сторон.

О тех, кто уже готовил речи.

И о тех, кто готовил не речи.

Но сперва были Брянск и Курск, Трубецкие и Долгоруковы

1 мая 1762 года

Май пришёл сразу.

Не по календарю, не по докладу какого-нибудь важного чиновника, а по запаху. Земля наконец прогрелась, на обочинах стояла молодая трава, в низинах белели черёмуховые кусты, а леса вокруг дороги были такими яркими, свежими и зелёными, будто кто-то вчера заново раскрасил весь мир.

Я ехал впереди колонны рядом с Анной и иногда ловил себя на совершенно глупой мысли: вот оно, счастье.