Он стиснул зубы.

— Фросю взяли три дня назад. Сказали, будто видела что-то не своё. Я пошёл к квартальному — он велел не суетиться. Потом мне шепнули про этот дом.

— И ты решил идти один?

— А кто бы со мной пошёл?

Вопрос прозвучал просто.

Без жалобы.

И от этого стал особенно тяжёлым.

Я почувствовал, как Анна за моей спиной крепче сжала рукоять пистолета.

— Я помогу, — сказал я.

Родион посмотрел на меня так, будто я внезапно заговорил на китайском.

— Зачем?

— Потому что твоя сестра здесь. Или была здесь. Потому что эти люди посылали убийц ко мне. И потому что сейчас нам по дороге.

Он смотрел ещё несколько секунд.

Потом кивнул.

Совсем чуть-чуть.

— Ладно. Но если вы врёте…

— Тогда скажешь мне это потом. А сейчас пусть этот человек говорит.

Бандит заговорил быстро.

Очень быстро.

Фрося была в дальнем крыле, в бывшей кладовой. Её собирались вывезти утром, куда именно — он не знал. Но знал, кто приносил приказы. Знал, что в подвале хранятся деньги, бумаги и списки. Знал, что Хромой Савка давно уже не просто хозяин притона, а посредник между людьми из низов и теми, кто предпочитал не марать руки лично.

— Черкасский! — крикнул я.

— Здесь!

— Дальнее крыло! Живо! Никого не выпускать!

Мы бежали снова.

Коридоры мелькали перед глазами. Люди жались к стенам, падали, сдавались, пытались спрятаться в комнатах. Где-то грохотала мебель. Внизу орал Ефрем, раздавая команды. Через разбитые окна лезли бойцы Долгорукова.

В другом конце дома раздался удивительно спокойный голос Николая Юсупова:

— Не ломайте сундук. Сначала посмотрите, что внутри. Возможно, его содержимое стоит дороже всего этого дома.

Последняя дверь оказалась заперта.

— Отойди, — сказал Лев Демидов, появляясь рядом.

Он не стал выбивать замок и ломать доски. Достал тонкий стальной клин, осмотрел скважину, прислушался, чуть повернул руку.

Щёлк.

— Открыто.

Дверь распахнулась.

У стены сидела девушка.

Светлое лицо. Тёмные волосы. Разорванный рукав платья. Руки связаны верёвкой. На щеке — грязный след, на губе — засохшая кровь.

Но взгляд оставался злым и ясным.

Рядом с ней стоял мужчина с ножом.

Лезвие лежало у её горла.

— Назад! — заорал он. — Всем назад, или девка…

Он не успел договорить.

— Дан! — вскрикнула Анна.

Я уже двигался.

Не красиво.

Не правильно.

Просто быстро.

Бандит дёрнул девушку на себя, прикрываясь ею. Нож скользнул ближе к коже. Родион рванулся вперёд, но Семён удержал его за плечо.

Я видел только одно.

Испуганные глаза девушки.

И руку человека, державшую нож.

— Отпусти её, — сказал я.

— Ты кто такой?

— Тот, кто сейчас считает до трёх.

— Не подходи!

— Раз.

Он ухмыльнулся.

— Два.

Он дёрнул ножом.

Я бросил короткий кинжал.

Не в горло.

В плечо.

Бандит вскрикнул. Рука дрогнула. Девушка ударила его каблуком по ноге, вывернулась из захвата и рванулась в сторону.

Я оказался рядом.

Удар.

Ещё один.

Нож выпал.

Бандит попытался достать второй клинок, но я не дал.

Сталь вошла под рёбра коротко и страшно просто.

Он захрипел.

Посмотрел на меня с изумлением — будто до последнего не верил, что всё закончится именно так.

И медленно осел на пол.

Тишина.

Та самая, которая всегда приходит сразу после смерти.

Я опустил руку.

Внутри не было ни радости, ни победы.

Только холод.

И тяжесть.

— Фрося, — выдохнул Родион.

Он опустился возле сестры, разрезал верёвки. Девушка сначала держалась. Упрямо. До последнего.

Но когда брат обнял её, она всё-таки всхлипнула и уткнулась лицом ему в плечо.

Анна подошла, сняла с себя плащ и накинула его Фросе на плечи.

— Ты ранена?

— Нет… нет, только…

— Дыши, — сказала Аня тихо. — Просто дыши. Ты уже не одна.

Фрося посмотрела на неё.

И кивнула.

В подвале нашли многое.

Сундуки с серебром.

Кошели с золотом.

Дорогие ткани.

Чужие кольца.

Часы.

Пистолеты.

Ножи.

Склад оружия.

Вещи, которые явно принадлежали людям, уже не способным за ними вернуться.

Но главное — бумаги.

Списки долгов. Расписки. Имена купцов. Имена посредников. Карты с отметками. Письма без подписей. Записи о людях, которых следовало «припугнуть», «перевезти», «найти» или «убрать».

И одно имя.

Мстиславский.

Боярин старого рода.

Рюрикович.

— Вот тебе и первый настоящий след, — тихо сказал Михаил Долгоруков, разглядывая письмо.

— Или первый след, который нам очень хотят показать, — спокойно ответил Малик.

Я посмотрел на него.

Он сложил бумагу и продолжил:

— Когда виновный оставляет своё имя там, где его легко найти, это может быть самоуверенность. Но куда чаще это ловушка. Особенно если человек привык действовать не ножом, а чужими руками.

— Значит, проверим, — сказал я и обернулся.

У дверей стояли Родион и Фрося.

Девушка успела умыться, привести одежду в порядок и теперь держалась ровно. Только взгляд у неё изменился. Так смотрят люди, которым пришлось резко повзрослеть за несколько дней.

— Родя, — позвал я.

Он повернулся.

— У меня есть предложение.

— Я так и понял, — ответил он. — Баре редко помогают просто так.

— Не люблю, когда меня называют барином.

— А кто ты тогда?

Я на секунду задумался.

Очень хороший вопрос.

— Данила. Муж Анны Шереметевой. Живу пока у князя Шереметева. И собираю людей, которым смогу доверять.

— Шереметев? — Родион прищурился. — Тот самый?

— В Петербурге их несколько. Но этот — тот самый.

Что-то изменилось в его лице.

Не страх.

Не восторг.

Скорее разочарование.

Будто он уже начал верить, что встретил простого, пусть и странного человека. А оказалось — снова дворянин. Снова власть. Снова дом за высокими воротами, куда бедняку обычно не войти без причины.

Я его понимал.

И потому продолжил:

— Позора тебе и сестре не будет. Обещаю. Но я хочу поговорить. С тобой, с ней и с твоими людьми.

— У меня нет людей.

— Есть. Иначе ты не дошёл бы сюда один. Такие, как ты, редко бывают совсем одни.

Он молчал.

— Надёжные? Не разбойники. Артель, охрана, работники?

— Есть, — наконец признал он.

— Приводи всех. В дом Шереметева. Скажете — к Даниле.

— И ты примешь нас вот так?

— Приму. А дальше решим вместе.

Фрося посмотрела на брата.

— Пойдём, Родь.

Он ещё раз взглянул на меня.

Долго.

Потом кивнул.

— Будем.

________________________________________________

На следующее утро мы приехали в дом Мстиславского.

Хозяин сидел в кресле у камина, будто просто задремал после тяжёлого вечера. Только горло у него было перерезано аккуратно, почти по-хозяйски.

Дом оказался пуст.

Слуги исчезли.

Бумаги были сожжены.

В камине ещё тлели угли, а в воздухе стоял запах палёного воска и мокрой золы.

— Нас опередили, — сказал Строганов.

— И сделали это довольно грубо, — добавил Юсупов. — Нам оставили тело и фамилию. Слишком удобно.

Я подошёл к столу.

На полу лежала печать.

Не боярская.

Маленькая, металлическая, с вырезанным знаком сокола.

Незнакомая.

— Рюриковичи, — глухо сказал Георгий.

— Или те, кому выгодно, чтобы мы так подумали, — снова отозвался Малик.

Умный парень.

Иногда даже слишком умный.

Но именно такие люди и были нужны рядом, когда кровь уже пролилась, а ясности стало не больше, а меньше.

Вечером старшие устроили нам разбор.

Без крика.

Без угроз.

Без привычного для многих взрослых желания сначала раздавить, а уже потом объяснять.