Что, если честно, было намного страшнее.

______________________________________________________________________________________________

В большой столовой дворца горели свечи. На длинном столе лежали карты района, протоколы допросов, списки задержанных, найденные бумаги и описи вещей. У дальней стены стояли двое писарей — тихие, незаметные, но, судя по скорости, с которой их перья скользили по бумаге, не упускавшие ни одного слова.

Пётр Борисович Шереметев сидел во главе стола.

По правую руку от него — Василий Долгоруков.

По левую — старший Юсупов.

Мы с Анной сидели напротив. Рядом расположились остальные: Черкасский, Кумани, Демидов, Крайцер, Багратиони, Малик, Строганов, Шнайдер и прочие. Все уже успели отмыться от копоти и грязи, переодеться и даже поесть.

Но усталость с лиц никуда не делась.

У кого-то дрожали пальцы, когда он брал чашку.

Кто-то слишком прямо сидел, будто боялся расслабиться.

Кто-то, как Черкасский, выглядел так, словно готов был снова идти в бой хоть сейчас — только бы не сидеть неподвижно и не вспоминать, что именно произошло в том доме.

Шереметев посмотрел на нас.

— Итак, — начал он. — Дом взят. Люди задержаны. Часть противников убита в бою. Похищенная девушка освобождена. Казна преступников найдена. Бумаги изъяты. Нить к боярину Мстиславскому обнаружена. Сам Мстиславский к моменту нашего прибытия уже мёртв. Реальные заказчики пока не определены.

— Верно, — сказал я.

— Хорошо. Теперь ошибки.

Я внутренне усмехнулся.

Ну вот.

Полетело.

Василий Долгоруков взял первый лист.

— Черкасский слишком увлёкся первым броском. Вошёл глубоко, не убедившись, что его прикрывают с тыла. Если бы у противника имелся второй стрелок в боковом коридоре, ты мог потерять двоих своих людей ещё на входе.

Николай коротко кивнул.

— Верно.

Ни оправданий.

Ни попыток перевести разговор.

Это было хорошо.

— Кумани дважды ушёл вперёд без приказа, — продолжил Долгоруков.

— Но оба раза нашёл выход, — заметил Дмитрий.

— А в третий раз можешь найти яму, — спокойно ответил Василий Михайлович.

Дмитрий помолчал.

Потом кивнул уже без улыбки.

— Принято.

— Багратиони, — Долгоруков перевёл взгляд на Георгия. — Захват противника с топором был выполнен быстро, но ты почти не смотрел по сторонам. Рядом мог быть второй.

— Мог, — признал князь.

— И был бы, если бы твои товарищи не держали коридор.

Георгий сжал челюсти, но возражать не стал.

— Малик, — продолжил старший Долгоруков. — Верная оценка бумаг. Верно заметил, что имя Мстиславского могли оставить намеренно. Но ты отстал от своей группы, когда осматривал документы.

— На несколько секунд.

— Нескольких секунд достаточно, чтобы оказаться с ножом в спине.

— Понял.

— Демидов. Хорошая работа с замком. Но в условиях боя иногда важнее скорость, чем аккуратность.

Лев чуть поднял бровь.

— Замок открыли за несколько мгновений.

— Сегодня — да. Завтра на его месте может быть дверь, за которой человек умирает каждую секунду. Помни разницу.

— Буду помнить.

Затем Шереметев повернул голову ко мне.

— Данила.

Я выпрямился.

— Ты полез под нож.

— Девушка была у него в руках.

— Я видел.

— И?

Пётр Борисович выдержал паузу.

— И ты сделал то, что счёл нужным. Быстро. Решительно. Успешно. Фрося жива благодаря тебе, а тот человек больше никому не причинит вреда.

Я не успел расслабиться.

— Но запомни, — продолжил он. — Наследник, командир и муж не имеет права погибнуть там, где его можно заменить манёвром.

Я сжал пальцы.

Старик заметил.

Конечно, заметил.

— Не спорь, — сказал он уже мягче. — Я не обвиняю тебя в трусости. Напротив. Трусости там не было вовсе. Но храбрость — дорогая вещь. Её нельзя тратить без счёта только потому, что сердце велит броситься вперёд.

— Он мог убить её, — тихо сказал я.

— Мог.

— И я не видел другого выхода.

— Тогда ты выбрал правильно. Но командир обязан учиться видеть другие выходы раньше, чем наступает последняя секунда.

В комнате стояла тишина.

Анна ничего не сказала.

Но я чувствовал её взгляд — тревожный, тёплый и немного сердитый.

Она была рядом, когда я бросился в ту кладовую. Видела кровь. Видела, как всё произошло.

И наверняка теперь снова прокручивала этот момент в голове.

— Понял, — сказал я.

Шереметев медленно кивнул.

— Хорошо. Ошибки нужны не для того, чтобы вас унизить. Они нужны, чтобы в следующий раз вы не платили за них людьми.

Юсупов сдвинул к себе другой лист.

— Теперь о казне.

Он подвинул ко мне предварительную опись.

— Серебро, золото, вещи, оружие, долговые расписки. По первому счёту — около двадцати тысяч рублей серебром, не считая стоимости изъятых предметов и сведений, которые могут оказаться дороже денег.

Я негромко присвистнул.

Для воровского подвала — более чем серьёзно.

Такие деньги не зарабатывают мелкими кражами и торговлей краденым. Значит, дом был не просто притоном. Через него проходили сделки, связи, приказы. Он был частью чего-то большего.

— Предлагаю оформить всё как захват преступной казны людьми Шереметевых, — продолжил Пётр Борисович. — Сдать государству по закону. Получить причитающуюся долю. И эту долю выделить тебе как отдельный фонд.

— Фонд? — переспросил я.

— Деньги на людей. На обучение. На оружие. На лошадей и дорогу. На лекарства. На помощь семьям. На любые дела, для которых нельзя каждый раз ходить с протянутой рукой к старшим.

Я посмотрел на него.

Он не предлагал подачку.

Он передавал ответственность.

И проверял, понял ли я разницу.

— Двадцать процентов сразу деньгами, — сказал я. — Распределить между теми, кто участвовал.

Старшие переглянулись.

Юсупов едва заметно улыбнулся.

— Понимает, — произнёс он.

— Дружина должна получить своё, — продолжил я. — Люди шли в дом, рисковали, вытаскивали раненых, держали проходы. Нельзя говорить им о чести и верности, если после дела всё достанется тем, кто сидел в тёплой комнате.

— Верно, — сказал Василий Долгоруков.

— Остальные восемьдесят процентов — в общий фонд, — закончил я. — На подготовку, снаряжение, лечение, обучение. И на семьи тех, кто будет с нами. Если человек служит рядом, он должен знать: его жена, родители, дети или младшие братья не останутся на улице, если с ним что-то случится.

Шереметев долго смотрел на меня.

Потом кивнул.

— Вот теперь разговор взрослый.

Анна под столом легко коснулась моих пальцев.

И я вдруг понял, что именно сейчас — не во время штурма, не при найденных сундуках и не в доме мёртвого боярина — наша маленькая стая впервые начинает становиться чем-то настоящим.

Не компанией молодых наследников.

Не временным союзом.

Командой.

____________________________________________________________________________________________________

На следующий день в большой комнате собрались все.

Четырнадцать родов.

Наши бойцы.

Девушки, которые тоже не ушли, хотя могли бы. Старшие не запрещали им присутствовать, а молодые уже слишком хорошо знали: если отстранять своих от важных разговоров, потом придётся объяснять, почему решения принимались без них.

Анна стояла рядом со мной.

И я чувствовал: ей нравится происходящее.

Не золото.

Не удачный штурм.

Не то, что у нас появились деньги.

Ей нравилось, что люди постепенно становятся командой. Что они смотрят друг на друга уже не как на чужих представителей чужих фамилий, а как на тех, с кем пришлось пройти через опасность.

На столе лежали кошели, расписки и подробная ведомость, составленная Яном Шнайдером.

Сам Ян выглядел почти счастливым.

Полагаю, только он мог испытывать подобное чувство, когда перед ним лежали таблицы распределения военной добычи.