— Нет.

Она посмотрела так, что я сразу поправился:

— Немного.

Анна достала чистую ткань, смочила водой, начала осторожно вытирать кровь и грязь.

— Елизавета умерла, — сказала она вдруг.

— Да.

— Ты её почти не знал.

— Почти.

— Но всё равно тяжело?

Я задумался.

— Тяжело не потому, что мы были близки. Тяжело потому, что человек умер, а вокруг его смерти сразу начались расчёты. Кто что получит. Кто кому присягнёт. Кого убрать. Кого поставить.

— Ты не такой.

— Пока.

Она резко подняла глаза.

— Не говори так.

— Ань…

— Нет. Не говори, будто власть обязательно портит человека. Она может. Я вижу. Но она не сильнее тебя, если ты сам не отдашься ей.

Я усмехнулся устало.

— Ты очень уверена в человеке, который сегодня утром решил переделать Сенат.

— Я уверена в Дане, который на Кубе полез драться с пиратами, хотя мог просто уйти на свою станцию.

— Это было совсем другое.

— Нет. Ты опять увидел, что кому-то плохо, и решил, что можешь помочь. Только теперь этих «кому-то» двадцать миллионов.

— Да уж. Масштаб слегка вырос.

Она закончила с рукой, потом села рядом. Я обнял её, уткнулся лицом в волосы.

Рыжие. Тёплые. Настоящие.

— Мне не страшно, — сказал я тихо.

— Совсем?

— Нет. Страшно за тебя. За наших. За тех, кого ещё не знаю. За то, что я могу не успеть. Но самого дела я не боюсь.

— Почему?

Я закрыл глаза.

Передо мной вспыхнули обрывки других жизней. Города, которых здесь ещё нет. Университеты. Армии. Корабли. Семьи. Друзья, потерянные и найденные снова. Ошибки, за которые я уже платил когда-то — в других мирах, другими лицами, но всё тем же собой.

— Потому что я уже строил государства, Ань, — ответил я. — Падал вместе с ними. Поднимал. Воевал за них. Иногда уходил, когда становилось слишком тяжело. Но сейчас уйти некуда.

Она крепче обняла меня.

— Тогда не уходи.

— Не уйду.

Двадцать восьмого декабря Сенат собрался в полном составе.

Высокий зал казался холоднее обычного. Старые сенаторы сидели в своих кафтанах, орденах и привычках. Здесь были люди Елизаветы, люди прежних фаворитов, люди армии, коллегий, дипломатии, старинных домов.

Они ждали назначения. Отставок. Арестов.

Они ждали, что молодой император начнёт мстить.

А я не собирался давать им такую простую картину.

Канцлер поднялся и объявил заседание открытым.

Я вошёл не быстро и не медленно. Просто вошёл, занял место и дал всем рассмотреть себя.

Двадцать лет.

Темноволосый мальчишка, если смотреть издалека.

Император, если посмотреть внимательнее.

— Господа сенаторы, — начал я. — Россия пережила тяжёлые дни. Умерла государыня Елизавета Петровна. В столице поднят мятеж. Гвардия была введена в смуту. Но престол сохранён. Государство сохранено. И теперь ему нужна не месть, а работа.

Я видел, как несколько лиц чуть расслабились.

Рано.

— Прежний Сенат не будет распущен с позором. Многие из вас честно служили России, и я не намерен перечёркивать годы службы только потому, что настало новое царствование.

Теперь расслабились уже заметнее.

— Но прежний порядок прекращается.

Тишина стала другой.

— Государство не может зависеть от нескольких придворных кругов. Не может управляться случайным влиянием, родством, близостью к покоям монарха и личными обязательствами. Отныне Сенат становится расширенным государственным органом, разделённым по обязанностям и ответственности.

Я объявил новый порядок.

Канцлер — для согласования общей государственной линии, внешних дел и работы Сената.

Четыре вице-канцлера — по внутреннему управлению, военным делам, казне и торговле с внешними сношениями.

Семнадцать министров.

Постоянные комитеты, где решения будут проходить не через тайные гостиные, а через доклад, спор, подпись и ответственность.

Я не называл всех назначений сразу. Не время. Часть людей ещё следовало проверить. Часть должностей должна была получить не фамилия, а человек.

— Одни из вас войдут в новый Сенат, — сказал я. — Другие станут советниками, губернаторами, руководителями коллегий и комиссий. Служба не заканчивается от перемены формы. Но заканчивается право считать государство частным владением.

Кто-то побледнел.

Кто-то нахмурился.

Один из старых сенаторов поднялся.

— Ваше императорское величество, не окажется ли столь обширное устройство слишком тяжёлым и медленным?

— Окажется, если люди будут сидеть в нём ради жалованья и чина. Поэтому сидеть будут не все.

В зале прошёл едва слышный шелест.

— Новый Сенат начнёт рабочее заседание завтра, двадцать девятого декабря. К вечеру все назначения первого состава будут утверждены. Сегодня — подготовить дела к передаче. Без задержек, без пропавших бумаг и без внезапно заболевших секретарей.

Я чуть улыбнулся.

— Болеть после Нового года разрешу.

После заседания я ушёл не отдыхать, а в малую военную комнату.

Там уже ждали Суворов, Шереметев и Василий Долгоруков.

На столе лежали карты Петербурга, окрестностей, дорог к Новгороду, Пскову, Риге и Москве. Фишки обозначали полки. Красные — гвардию. Синие — армейские части.

Слишком много красного в столице.

— Вот в чём беда, — сказал я, проведя пальцем по карте. — Столица защищена людьми, которые привыкли считать себя не только солдатами.

— Гвардия всегда имела особое положение, — ответил Шереметев.

— Особое положение — не особое право решать, кому править.

— Согласен, — сухо сказал он. — Но если унизить гвардию, она станет опаснее.

— Я и не собираюсь её унижать. Я хочу, чтобы она снова стала армией.

Суворов наклонился над картой.

— Государь, нужны войска быстрые. Не те, что месяц собираются, два месяца спорят о сухарях, а потом узнают, что мост смыло. Нужны люди, которых можно поднять сегодня — и завтра они уже идут.

— Именно.

— Отборные полки? — спросил Долгоруков.

— Отборные — да. Но не личные. Никакой второй гвардии при государе. Никаких преторианцев, которые через десять лет решат, что могут посадить на трон кого захотят.

Суворов коротко усмехнулся.

— Умно. Солдат должен знать командира. Командир должен знать службу. А не дворцовые лестницы.

— Создаём ударную дивизию, — сказал я. — Регулярную, на базе гвардейских полков и астраханского. Итого четыре полка- Преображенский, Семеновский, Измайловский и Астраханский. Полки доводим до четырех батальонного состава. Конная пехота, лёгкая кавалерия, артиллерия, сапёры, обоз, лекари.

— И ротация офицеров, — добавил Долгоруков. — Чтобы никто не превратил дивизию в собственное гнездо.

— немного по иному. - ответил я, - ротация всего состава, половина воюет, вторая в столице и офицерский состав - основа для армии.

Шереметев медленно кивнул.

— Снабжение будет трудным.

— Будет. Поэтому вы и нужны. Я не хочу дивизию на бумаге. Я хочу соединение, у которого есть сапоги, патроны, лошади, повозки, кузнецы, хлеб и понятный маршрут.

— А кто командовать станет? — спросил Суворов.

Я посмотрел на него.

Он посмотрел на меня.

— Пока вы сформируете её порядок, Александр Васильевич.

— А командовать?

— Командовать будем решать, когда увидим людей. Не хочу назначать любимчиков до того, как появится сама дивизия.

Суворов кивнул.

— Верно. Сперва солдат. Потом чин.

К вечеру дворец снова изменился.

Исчезли карты, доклады, голоса писарей. В длинных коридорах зажгли больше свечей. Перед образами поставили лампады. Люди шли тихо, без обычной придворной суеты.

Молебен по Елизавете Петровне.

Я стоял перед гробом, покрытым тяжёлой тканью. Рядом — Анна. Позади нас — Сенат, старшие роды, гвардейские офицеры, духовенство, придворные.

Пение поднималось под своды медленно и ровно.