Я поднялся.

— Вчера мы спасали престол. Сегодня будем спасать государство.

На площади было холодно так, что дыхание сразу превращалось в белый пар.

Небо висело низкое, серое, снег под сапогами скрипел сухо и громко. Перед Зимним дворцом стояли строи гвардии: ровные, тёмные, напряжённые. Знамёна едва шевелились на ветру. Барабаны молчали.

По краям площади — Астраханский полк.

Не гвардия. Регулярная армия.

Люди Суворова стояли спокойно, без лишней выправки напоказ, но я видел их глаза. Они не собирались допустить вчерашнего повторения. Ни ради меня, ни ради себя, ни ради тех, кто уже лежал в дворцовой церкви.

Перед первым рядом гвардейцев были Орловы.

Высокие, сильные, уверенные в себе. Ещё вчера они могли бы присматриваться, искать, куда ветер повернёт. Сегодня ветер уже повернул. И они это почувствовали.

Не худшее качество, если честно. Умение видеть перспективу бывает полезнее бессмысленной гордости. Главное, чтобы перспективу они видели вместе с Россией, а не вместо неё.

Рядом со мной стояли старшие семи русских родов. За ними — молодые. Михаил Долгоруков был бледен, но собран. Борис Шереметев едва удерживался от того, чтобы всё время смотреть на строй, будто хотел лично проверить каждого солдата. Николай Юсупов выглядел задумчивым. Ефрем Ефремов стоял, положив руку на саблю, и явно чувствовал себя среди военных куда свободнее, чем среди вчерашних придворных интриг.

Анна была рядом. В тёмной накидке, без украшений, с тонкой полосой чёрного траура на рукаве.

Я шагнул вперёд.

Барабаны ударили.

Коротко. Глухо.

Площадь затихла.

— Гвардейцы!

Голос разнёсся хорошо. Морозный воздух помогал.

— Вчера в Петербурге пролилась русская кровь. Солдаты пошли против солдат. Офицеры повели людей против престола. И каждый, кто видел эту ночь, запомнит её надолго.

В строю никто не двигался.

— Но я не собираю вас здесь, чтобы унизить гвардию. Гвардия — честь русской армии. Она защищала столицу, воевала, умирала на полях сражений. И я не забуду тех, кто вчера исполнил долг.

Я повернул голову к Астраханскому полку.

— Не забуду и тех, кто пришёл на помощь в самую тяжёлую минуту.

Суворов коротко поклонился.

— Но запомните все, — продолжил я. — Гвардия — опора престола. Не его судья. Солдат приносит присягу государю. Он не выбирает государя по приказу заговорщика, по слуху из казармы или по обещанию чужого кошелька.

Ветер тронул край знамени.

— Те, кто сознательно участвовал в измене, предстанут перед следствием и судом. Те, кого ввели в заблуждение, кто сложит оружие, скажет правду и принесёт новую присягу, — вернутся к службе. Россия не может позволить себе терять солдат из-за чужой жадности и чужих интриг.

Я сделал паузу.

— Но второго такого дня не будет.

И вот теперь барабаны ударили снова.

Полковые священники вышли вперёд. Зазвучали слова присяги.

Тысячи голосов повторяли их нестройно сначала, потом всё ровнее. Над белой площадью, над Невой, над дворцом, где ещё лежало тело Елизаветы Петровны.

Я слушал и понимал простую вещь.

Они присягали не мне одному.

Они присягали тому, что завтра будет порядок. Жалованье придёт вовремя. Офицер не продаст полк заговорщикам. Раненого не бросят. Солдата не пошлют умирать ради чужой придворной ссоры.

Если я этого не дам — присяга станет просто словами.

Когда церемония закончилась, Орловы подошли первыми.

Старший поклонился.

— Ваше императорское величество. Орловы приносят верность престолу.

— России, — ответил я.

Он поднял глаза.

— России и престолу.

— Вот так лучше.

_______________________________________________________________________________________________

Вечером дворец наконец немного выдохнул.

Не весь. В коридорах по-прежнему ходили караулы. За дверями кабинетов скрипели перья. Курьеры скакали между дворцом, казармами, Адмиралтейством и Сенатом. Лекари не спали. Следователи не спали. Наверное, в городе не спал вообще никто, у кого были хоть какие-то причины бояться будущего.

Но в маленькой гостиной, куда собрались наши, было тепло.

Груня устроилась у стены так, будто охраняла нас даже от мебели. Дарка сидела на подоконнике и смотрела во двор. Фрося разливала чай, старательно делая вид, что не замечает, как дрожат руки.

Борис Шереметев уже третий раз рассказывал, как один гвардейский прапорщик попытался командовать астраханцами.

— И что ты ему сказал? — спросила Мария.

— Я ему сказал, что если он ещё раз махнёт саблей не туда, куда нужно, то я её у него отберу.

— Очень дипломатично, — заметил Николай Юсупов.

— Зато понятно.

— Понимание, дорогой Борис, не всегда является следствием громкости.

— А ты предлагаешь было с ним стихи читать?

— В некоторых случаях хорошее стихотворение может быть страшнее сабли.

— Особенно если читает Ян, — сказал Михаил Долгоруков.

Шнайдер, сидевший в кресле с чашкой чая, возмущённо вскинулся:

— Я, между прочим, вообще не читаю стихов.

— Потому что они не приносят процентов, — невозмутимо добавил Александр Строганов.

На секунду все рассмеялись.

Слишком громко.

Слишком быстро.

И тут же замолчали.

Потому что за стенами лежали убитые.

Потому что вчерашний вечер ещё стоял у каждого перед глазами.

Мария Шереметева опустила взгляд в чашку.

— В лазарете мальчик был, — сказала она тихо. — Совсем молодой. Из Преображенского. Его ранили в плечо. Он всё спрашивал, простят ли его.

— Простят, — сказал я.

— Ты даже не знаешь, что он сделал.

— Знаю достаточно. Он жив. Он испугался. Он пошёл туда, куда его повели. Если не окажется, что он лично стрелял в безоружных или командовал изменой, — простят.

— А если окажется? — спросил Николай Черкасский.

Я посмотрел на него.

— Тогда будет суд.

— И всё?

— А ты хочешь, чтобы я приказал резать людей на площади?

Черкасский сжал губы.

— Нет.

— Вот и я не хочу.

В комнате снова стало тихо.

Я прошёл к камину, остановился, глядя на огонь.

— Послушайте меня все. Не надо делать вид, что мы стали другими за одни сутки. Мы всё ещё те же люди. Борис всё ещё сначала бежит, потом думает. Ян всё ещё считает деньги раньше, чем спрашивает, чьи они. Михаил всё ещё видит заговор даже в том, как поставлена чашка. А Родька всё ещё считает, что все господа подозрительны.

— Не все, — буркнул Родион. — Некоторые просто пока не доказали обратного.

— Вот. Ничего не изменилось.

Несколько человек улыбнулись.

— Но теперь у каждого слова есть цена, — продолжил я. — И платить за него будем не мы одни. За ошибку министра заплатит город. За глупость офицера — солдаты. За жадность чиновника — крестьяне, купцы, мастеровые. За слабость государя — вся страна.

Ефрем поднял голову.

— И что, Дан… государь, — он запнулся, поморщился от собственного слова, — теперь мы будем только бумаги писать?

— Нет, Ефрем. Бумаги будут писать те, кому положено. А мы будем делать так, чтобы написанное не оставалось бумагой.

— Хорошо сказано, — заметил Лев Демидов.

— Запомни. Потом на заводской стене выбьешь.

— На железе?

— На железе. Чтобы не забыли.

Позже, когда все начали расходиться, я вернулся в свои комнаты.

Анна ждала у окна.

В спальне было тихо. Огонь в камине почти прогорел. На столе лежали бумаги, принесённые из канцелярии: списки арестованных, доклады о гвардии, сведения о беглецах, имена погибших.

Я не хотел смотреть на них больше.

Анна подошла, взяла меня за руку и подвела к креслу.

— Сядь.

— Это приказ императрицы?

— Пока ещё просьба жены. Но я быстро учусь.

Я сел.

Она опустилась передо мной на колени, осторожно взяла мои ладони. На правой костяшки были сбиты. Вчера я этого почти не заметил.

— Тебе больно?