— Ты опять идёшь без завтрака, — сказала она.

— Я сейчас государство спасаю. Оно подождёт каши.

— Государство, может, и подождёт. А ты потом рухнешь где-нибудь прямо посреди Сената. И очень торжественно.

На низком столике уже стояла тарелка с хлебом, холодным мясом и кружка горячего сбитня. Я вздохнул, сел, быстро отломил кусок хлеба.

Анна смотрела на меня молча.

Вчера она видела меня в крови. Не моей — к счастью, почти не моей. Видела, как я отдавал приказы, как выводили пленных, как уносили тех, кому уже не могли помочь. Почти видела смерть Елизаветы, мятеж, выстрелы в дворцовых галереях.

И всё равно сейчас думала не о Сенате и не о власти.

Обо мне.

— Не смотри так, — попросил я тихо.

— Как?

— Будто хочешь запомнить меня перед походом на войну.

Она нахмурилась.

— А разве это не война?

Я хотел отшутиться. Уже почти сказал что-то лёгкое, привычное. Но не вышло.

— Не знаю, Ань. Вчера была драка за дворец. Сегодня начинается война посложнее. Там враги хотя бы стоят напротив и часто сами машут оружием.

— А здесь?

— Здесь улыбаются. Кланяются. Говорят о верности. А потом считают, сколько у тебя осталось друзей, солдат и денег.

Она протянула руку, поправила воротник моего кафтана.

— Тогда не верь улыбкам.

— Я и не собирался.

— И не пытайся всё сделать один.

Я накрыл её ладонь своей.

— Это вот самое сложное.

В дверь постучали.

— Государь, — раздался голос Родиона. — Старшие господа собрались. Молодые в коридоре. Новгородцы всё держат.

— Иду.

Анна поднялась вместе со мной. На миг прижалась лбом к моему плечу, совсем тихо, чтобы никто не видел.

— Возвращайся, Дан.

— Я теперь, между прочим, император. Мне положено возвращаться красиво.

— Дан.

— Вернусь.

__________________________________________________________________________________________

В зале, который вчера ещё был просто одной из дворцовых комнат, сегодня сидела Россия.

Не вся, конечно. Россия слишком велика, чтобы поместиться даже в Зимнем дворце. Но её память, её старые фамилии, её привычка жить родом, службой, землями, долгами и взаимными обязательствами — всё это было здесь.

Три старших дома и ещё многие близкие сейчас собрались тут.

Долгоруковы. Шереметевы. Юсуповы. Бековичи-Черкасские. Демидовы. Строгановы. Ефремовы.

Шнайдеры. Крайцеры. Кумани. Багратиони. Бакихановы. Кимы. Ивановы.

Они сидели не как подданные, пришедшие выслушать приказ. Пока ещё нет. Они сидели как люди, привыкшие переживать смену государей и понимающие, что пережить её удаётся не всегда.

Василий Долгоруков держался неподвижно, почти сухо. Рядом с ним Анастасия Васильевна смотрела так внимательно, будто не упускала даже то, как я ставлю ногу.

Пётр Шереметев был мрачен. Его жена, маленькая рыжая Варвара Алексеевна, наоборот, казалась живее всех; только пальцы у неё были сжаты так крепко, что побелели костяшки.

Юсупов глядел спокойно. Слишком спокойно. Он уже считал варианты — не из измены, а потому, что иначе не умел.

Прокофий Демидов хмурился так, словно весь вчерашний мятеж лично испортил ему партию уральского железа.

У дальней стены стояли Родион, Мирон, Тихон, Степан и Яков. Чуть дальше — Груня, Фрося и Дарка возле Анны. Новгородцы держали двери, лестницу и коридор.

А в коридоре, за распахнутыми створками, теснилась наша молодёжь.

Все четырнадцать родов.

Те, кто ещё недавно спорил, ездил верхом, шутил, учился фехтовать, ссорился из-за пустяков и считал будущую службу чем-то далёким. Теперь они стояли за дверью императорского совета. И хорошо понимали: если я ошибусь — платить будут не только взрослые.

Я сел во главе длинного стола.

Сел — и на мгновение почувствовал, как внутри всё замерло.

Вот она, власть.

Не золотая корона. Не парад. Не крики толпы.

Стол. Бумаги. Холодный зал. Люди, которые ждут, в какую сторону ты повернёшь страну.

— Докладывайте, — сказал я.

Первым встал Суворов.

Он почти не изменился за ночь. Всё такой же сухой, быстрый, собранный. Только под глазами легли тени, а на рукаве виднелось тёмное пятно, которое он, кажется, даже не заметил.

— Мятеж к рассвету подавлен, государь. Основные группы разоружены. В городе спокойно. На Васильевском острове и у казарм выставлены усиленные караулы. Мосты, почта, арсеналы, Адмиралтейство и казна под охраной.

— Потери?

Суворов помолчал коротко. Не потому, что не знал. Потому, что каждую цифру сначала пропускал через себя.

— У нас — двадцать один убитый. Раненых больше полусотни. У мятежников убитых тридцать семь, раненых и взятых — около двухсот. Точное число ещё уточняют.

В зале стало тише.

Двадцать один человек.

Вчера они ещё ели, смеялись, ругались на холод, писали письма домой. А сегодня лежали в дворцовой церкви, накрытые шинелями.

— Имена погибших представить мне отдельно, — сказал я. — Семьям — немедленную помощь. Раненым — лучших лекарей, какие есть в городе. Не по чину. По нужде.

— Будет исполнено.

— Гвардия?

На этот раз ответил Пётр Шереметев.

— Преображенцы, Измайловцы и Семёновцы разделены. В полках есть растерянность, но открытого неповиновения нет. Многие нижние чины утверждают, что их подняли по ложному приказу и говорили о покушении на тебя.

— А многие?

— Многие ждали, кто победит.

— Честный ответ.

Шереметев чуть кивнул.

— Офицеры?

— Часть арестована. Часть под надзором. Часть просит дозволения явиться и объясниться.

— Пусть являются. По одному. Без оружия и без свиты.

Я посмотрел на бумаги, лежавшие передо мной.

Три листа. Несколько имён. И за ними — целая старая система.

— Шуваловы? — спросил я.

— Младший Шувалов погиб ночью, — ответил Долгоруков. — Двое старших успели скрыться. По предварительным сведениям, выехали из столицы разными дорогами. Люди уже посланы.

— Живыми, — сказал я.

Демидов шумно выдохнул.

— Государь, после всего, что они сделали…

— Живыми, Прокофий Акинфиевич.

— Но…

— Я сказал: живыми. Их вина не станет меньше от того, что мы устроим охоту на беглецов без суда. И не станет больше от того, что кому-то хочется личной мести.

Взгляды встретились. Старик первым отвёл глаза.

Я медленно положил ладонь на стол.

— Вчерашний мятеж не дело одного Шувалова и не дело одной ночи. Если мы сейчас решим, что достаточно найти двух виноватых, повесить их для красоты и разойтись, — через год или через пять лет всё повторится.

Никто не перебивал.

— Мятеж стал возможен потому, что государством слишком долго правили не законы и служба. Им правили двери. Чьи двери ближе к покоям монарха. Чьи родственники сидят в гвардии. Чей человек держит казну. Кто с кем обедает. Кто кому должен.

Я оглядел зал.

— Это кончится.

Шереметев нахмурился. Юсупов чуть наклонил голову. Долгоруков смотрел прямо, не мигая.

— Сенат будет преобразован. Не уничтожен. Не унижен. Люди, честно служившие России, сохранят честь, чин и место, которого достойны. Но прежняя система, где несколько придворных семей могут решать судьбу престола, прекращает существование.

Я говорил спокойно. И оттого, кажется, слова ложились тяжелее.

— Двадцать восьмого декабря соберётся Сенат. Я объявлю новый порядок управления. Двадцать девятого новый состав начнёт работу. Будут канцлер, четыре вице-канцлера, сенаторы и постоянные комитеты. Не для того, чтобы развести больше бумаги. Для того, чтобы у каждого решения был ответственный человек, у каждого дела — срок, а у каждого чиновника — обязанность перед государством, а не перед родственником.

— Государь, — осторожно произнёс Юсупов, — подобная перемена потребует времени.

— Потребует. Потому и начинаем сейчас.

— А если старые люди не примут нового порядка?

— Тогда им придётся решить, что им важнее: их привычки или Россия.