Я не рискнул спорить.

Родион с друзьями держались настороженно ровно две минуты.

Потом Тихон увидел, как один из наших ловко жонглирует яблоками, и с сомнением спросил:

— А это у вас охрана такая?

— Нет, — ответил я. — Это самые опасные люди. Они ещё и поют.

Тихон посмотрел на бойца, потом на остальных.

— Тогда я лучше в разведку.

Смех снял напряжение.

Груня быстро нашла общий язык с Анной и Марией Шереметевой. Уже через четверть часа они обсуждали, чем лучше ударить человека, чтобы он потом долго думал о своём поведении.

— Если по плечу, он ещё может взяться за оружие, — рассуждала Груня.

— Тогда по колену, — предложила Мария.

— Колено — это если нужно, чтобы запомнил, — добавила Анна. — А если нужно быстро остановить, лучше знать, куда бить и чем.

Я решил не вмешиваться.

Дарка за несколько минут уже знала, где находятся лестницы, задний выход, кладовые и окно, из которого видна половина двора.

Степан добрался до дверного замка, осмотрел его и мрачно сказал:

— Хороший. Но можно сделать лучше.

— Вот и займёшься, — тут же отозвался Крайцер.

Мирон помог поставить у стены тяжёлый сундук, который двое слуг до этого пытались сдвинуть без особого успеха.

Тихон спорил с кем- то из наших о том, кто быстрее пробежит от ворот до кухни, не попавшись на глаза дворецкому.

Яков сидел молча и наблюдал.

Но уже не так зло, как в гостиной.

Фрося устроилась рядом с Анной. Сначала просто слушала. Потом стала отвечать — коротко, по делу.

— Ты умеешь читать? — спросила Аня.

— Немного. Старый дьячок учил. По складам.

— Будешь учиться дальше.

Фрося нахмурилась.

— А зачем?

Анна посмотрела на неё серьёзно.

— Потому что мир любит пользоваться теми, кто не может прочесть бумагу, которую ему дают подписать.

Фрося медленно кивнула.

— Это верно.

— И писать научишься, — добавила Анна. — Чтобы самой отвечать на письма. И считать. Чтобы никто не мог обмануть тебя с деньгами.

— А если я не справлюсь?

— Справишься. Ты уже справилась с куда худшим.

Родион сидел напротив меня.

Когда шум вокруг стал громче, он наклонился ближе.

— Ты ведь не просто муж Шереметевой, — сказал он тихо.

— Нет.

— Кто тогда?

Я посмотрел на него.

Сказать правду нельзя, пока нельзя.

Не всю.

Да и правда у меня была такая, что после неё нормальный человек сначала проверит, не заболел ли я, а потом позовёт лекаря.

— Человек, которому очень не нравится, когда другие решают за него, как должна жить Россия, — ответил я.

Родион усмехнулся.

— Это я понимаю.

— Вот и хорошо.

Он помолчал, вертя в пальцах кружку с квасом.

— А если за тобой придут?

— Придут.

— И что тогда?

Я посмотрел на комнату.

На Анну, объяснявшую Фросе что-то про буквы.

На Груню, которая уже спорила с Марией так, будто они знакомы лет десять.

На новгородцев, матросов, дворян, вчерашних уличных людей.

На тех, кто ещё недавно был сам по себе.

— Тогда встретим, — сказал я.

Родион кивнул.

И больше вопросов не задавал.

_______________________________________________________________________________________________

Через два дня всё наконец стихло.

Старшие разъехались по своим делам. Молодёжь вернулась к занятиям, письмам, семейным обязанностям и тем бесконечным разговорам, которые начинаются после первого настоящего дела.

Новые люди получили комнаты, одежду, первые поручения и столько впечатлений, что ещё долго не могли уснуть.

Фрося начала заниматься с учителем, которого Анна нашла почти немедленно.

Степан составил список того, что нужно укрепить, заменить и починить.

Дарка умудрилась за день узнать дворец лучше некоторых слуг.

Тихон действительно ушёл в разведку — пока только по двору и прилегающим улицам, но вернулся довольный, как кот, стащивший сметану.

Родион большую часть времени проводил с Семёном Рудаком и Матвеем Таровым. Учился молча, внимательно, без лишних слов.

За окном шёл дождь.

Тихий.

Ровный.

Он стучал по стеклу, стекал по карнизам и размывал огни Петербурга в золотистые пятна.

Анна сидела на подоконнике, завернувшись в плед. Рыжие волосы она распустила, и теперь они мягко падали на плечи. Она смотрела на город так, будто пыталась разглядеть за мокрыми крышами ответы на вопросы, которых никто пока не знал.

Я подошёл сзади и обнял её.

Она откинулась ко мне спиной.

— Устал? — спросила она.

— Немного.

— Врёшь.

— Очень.

Она повернулась ко мне.

В её глазах было всё сразу: тревога, нежность, упрямство, усталость.

И любовь.

Та самая, от которой иногда становится страшно, потому что понимаешь, сколько можешь потерять.

— Ты убил человека, — тихо сказала она.

Я кивнул.

— Да.

— Тебе тяжело?

— Да.

Она взяла мою ладонь в обе руки.

— Ты спас Фросю.

— Я знаю.

— И всё равно тяжело.

— И всё равно.

Анна притянула меня ближе.

— Хорошо.

Я посмотрел на неё.

— Хорошо?

— Хорошо, что тебе не всё равно. Значит, ты ещё ты.

Я закрыл глаза.

Она всегда умела сказать именно то, что нужно.

Даже когда сама не представляла, насколько точно попадает.

— Я скучал по тебе, — сказал я.

Она улыбнулась.

— Мы два дня были в одном доме.

— И всё равно скучал.

— Это уже какая-то болезнь.

— Тяжёлая. Неизлечимая.

— Бедный великий спаситель России.

— О, это уже звучит опасно.

— Дан.

— Иду.

Мы целовались долго.

Без спешки.

Как люди, которые слишком часто смотрели смерти в глаза — и теперь вдруг получили право просто быть рядом.

За окнами шумел дождь.

Петербург жил своей большой, холодной, опасной жизнью. В его переулках ещё прятались люди, готовые продать чужую жизнь за серебро. В домах старых родов горели свечи над заговорами. Где-то уже двигались те, кто решил свалить вину на Рюриковичей. Где-то другие — возможно, сами Рюриковичи — пытались понять, кто и зачем втягивает их в чужую игру.

Впереди были враги.

Тайны.

Новые удары.

Но здесь, в тёплой комнате, была Анна.

Моя рыжая мечта.

Моя жена.

Моя сила.

И я вдруг совершенно ясно понял:

что бы ни готовили нам враги, какие бы старые роды ни шевелились в темноте, какие бы тайны ни прятались за громкими именами — теперь я не один.

У меня были свои.

И ради них стоило идти дальше

26 декабря 1761 года

Санкт-Петербург

Зимний дворец

Утро пришло в Зимний дворец не светом, а холодом.

С Невы тянуло сырой белой мглой; она липла к окнам, лежала на карнизах, забивалась в щели старых рам. В коридорах пахло воском, мокрой шерстью, оружейным маслом и лекарствами. У каждой лестницы стояли караулы. Не парадные, не нарядные — усталые, злые после бессонной ночи, с красными глазами и пальцами, задубевшими на ружейных ложах.

За несколькими запертыми дверями сидели арестованные.

Где-то дальше, в нижнем крыле, тихо стонал раненый.

А за стенами дворца Петербург просыпался и уже шептался. Говорили разное. Что императрица умерла. Что во дворце была стрельба. Что наследник то ли убит, то ли бежал, то ли сам приказал стрелять по гвардии. Что Шуваловы взяли верх. Что Шуваловых больше нет. Что ночью на площади видели ангела с саблей.

Последнее мне особенно понравилось.

— Хоть не чёрта. Уже хорошо. — Думаю я, застёгивая кафтан.

Анна сидела у камина, закутавшись в тёмный шерстяной платок поверх ночного платья. Рыжие волосы она кое-как собрала, но несколько прядей всё равно выбились и светились в полумраке, как огоньки.

Она не спала. Конечно, не спала.