— Не начну, — сказал он. — Дерево сухое.

Все засмеялись.

На этот раз не так резко.

Не так страшно.

Борис поднял кубок.

— За тех, кто не дожил до этого вечера.

Мы встали.

Без громких слов.

Потом Ян сказал:

— А теперь, полагаю, можно и за тех, кому придётся дожить до следующего.

— Это уже звучит тревожно, — заметила Лидия Кумани.

— Я финансист. Я иначе не умею.

— Ты не финансист, — сказал Николай Юсупов. — Ты бедствие в хорошем кафтане.

— Зато полезное бедствие.

Анна сидела рядом со мной. Иногда её плечо касалось моего. Иногда она улыбалась девочкам. Иногда вдруг становилась серьёзной и смотрела на меня так, словно проверяла: здесь ли я ещё или уже снова ушёл в бумаги и планы.

Я старался быть здесь.

Правда старался.

Но потом всё-таки поднялся и подошёл к окну.

Петербург лежал передо мной в снегу и темноте. Редкие огни дрожали в домах. Над Невой стояла белая мгла. Дворцовая площадь была почти пуста, только часовые двигались у постов.

Два дня назад здесь стояла гвардия.

Два дня назад решалось, останется ли Россия страной или станет добычей тех, кто быстрее успеет схватить власть за горло.

Анна подошла бесшумно.

— О чём думаешь?

— О том, что всё только начинается.

— Это я уже поняла.

— Весной Москва. Потом запад. Армия. Города. Дороги. Кёнигсберг. Киев. Крым. Кавказ. Школы. Флот. Земли, которые ещё не знают, что однажды станут частью чего-то большего.

Она взяла меня под руку.

— И ты опять хочешь сделать всё сразу.

— Нет. — Я усмехнулся. — Я хочу сделать всё правильно. А это, оказывается, ещё труднее.

— Дан.

Я посмотрел на неё.

— Ты не обязан быть один.

За спиной кто-то громко спорил. Кажется, Ефрем доказывал Петеру Крайцеру, что лошадь умнее большинства чиновников. Петер, с каменным лицом, объяснял, что лошадь не умеет читать распоряжения. Родион смеялся. Мария Шереметева что-то рассказывала Фросе. Груня зорко следила, чтобы никто не выпил слишком много. Ян уже пытался уговорить Демидова вложить деньги в какую-то торговую схему, а Демидов отвечал, что сперва посмотрит, не украдёт ли Ян собственный договор.

Мои люди.

Молодые. Разные. Упрямые. Не готовые ещё ко всему, что на них свалилось.

Но уже не дети.

Я обернулся к ним.

— Идём, — сказал я Анне.

— Куда?

— В Новый год. Раз уж он пришёл.

Новый год наступил без пушек.

Без нового мятежа.

Без чужого имени на знамёнах.

А утром третьего января нам предстояло начать работу.

И теперь уже никто не сомневался: работать придётся по-новому.

Санкт-Петербург, Зимний дворец. 3 января 1761 года

Утро было тихим.

Не просто зимним, не просто дворцовым — тихим по-настоящему. Так бывает после долгой грозы, когда гром уже ушёл за горизонт, дождь перестал бить по крышам, а люди всё ещё боятся говорить громко, словно не уверены: кончилось ли всё на самом деле.

Я проснулся раньше Анны.

За высокими окнами стояла синяя петербургская темнота. Снег на Дворцовой площади лежал ровно, без следов, только у караулов темнели полосы протоптанной земли. Внизу менялись часовые. Ровный удар сапог. Короткое слово команды. Скрип ремней.

Гвардия снова несла службу.

Не решала, кому жить и кому править. Не стояла толпой перед дворцом, не ждала, чьё имя поднимут на знамёна. Просто несла службу.

И это почему-то было важнее всех вчерашних речей.

— Ты опять не спишь. — Тихо сказала Аня за моей спиной.

Я обернулся.

Она сидела на постели, завернувшись в лёгкое покрывало, рыжие волосы рассыпались по плечам. Сонная, тёплая, настоящая. И от одного её вида становилось легче.

— Сплю. — Улыбнулся я. — Очень даже сплю. Просто с открытыми глазами.

— Императоры, выходит, теперь так делают?

— Императоры, похоже, теперь много чего делают. Например, пытаются понять, как за три дня успели получить страну, мятеж, похороны, Сенат, гвардию и два десятка людей, которые уверены, что именно они знают, как надо управлять Россией.

Аня тихо фыркнула.

— Ты сам говорил: хуже всего, когда никто ничего не знает.

— Говорил.

— Вот и радуйся. У тебя теперь много умных людей.

— У меня теперь много умных людей, каждый из которых хочет быть самым умным в комнате.

— Значит, ставь их в разные комнаты.

Я посмотрел на неё и рассмеялся.

— Аня, ты страшный человек.

— Я жена императора. Мне положено.

Она поднялась, подошла ко мне и встала рядом у окна. Несколько мгновений мы молчали.

Петербург медленно просыпался. Над Невой висел морозный пар. Дым от труб поднимался почти прямо вверх. Город был большим, холодным, деревянно-каменным, ещё молодым, ещё не до конца уверенным в себе. Но он уже был столицей. Моей столицей.

— Ну вот и пришло новое время. — Тихо сказал я.

— Оно пришло ещё тогда, когда ты решил не прятаться. — Ответила Аня.

— Нет. Тогда пришёл я. А новое время начинается только теперь. Когда все перестают смотреть, кто победил, и начинают спрашивать: что дальше?

Аня положила ладонь мне на руку.

— И что дальше, Дан?

Я вздохнул.

Вопрос был простой. И от этого почти страшный.

Россия в начале 1761 года была огромной страной, в которой всё держалось на привычке, страхе, расстояниях и людях.

Столичный приказ мог идти до Сибири месяцами. Полк мог числиться полным, а в действительности не иметь сапог, лошадей, сухарей или половины людей. Губернатор мог быть верен короне, пока корона сильна, и начинать думать о собственной выгоде в ту самую минуту, когда в Петербурге появлялась неопределённость.

Армия воевала с Пруссией, гвардия только что попыталась вмешаться в судьбу престола, казна была запутана в старых ведомствах, двор разделён на десятки родовых, денежных и придворных интересов.

Но у России было другое.

Люди.

Солдаты, которые могли стоять под пушками дольше, чем от них ожидали. Купцы, способные вести товар через лёд, шторм и полмира. Мастера, делавшие металл на Урале. Казаки, знавшие степь лучше любой карты. Крестьяне, кормившие страну, несмотря на всё, что эта страна с ними делала.

И ещё была память.

О Петре. О старой Руси. О том, что страна уже умела подниматься, когда казалось, что сил нет.

Главное было не сломать это. Не попытаться за один день сделать Россию другой. А заставить её двигаться.

— Дальше — работать. — Наконец сказал я. — Не красиво говорить. Работать.

— Сенат?

— Сенат. Дивизия. Офицерские школы. Флот. Южное направление. Балтика. Деньги. Польские земли. Москва. И ещё, конечно, люди, которые почему-то решили, что стрелять в меня — хороший способ изменить историю.

— Ты ведь понимаешь, что это не последний выстрел?

— Понимаю.

Она нахмурилась.

— И всё равно улыбаешься.

— Потому что если я перестану улыбаться, они решат, что победили.

Аня посмотрела на меня серьёзно, долго.

— Только не делай вид, что тебе не страшно.

Я опустил взгляд.

— Страшно.

— Вот. — Она прижалась ко мне. — Значит, будем бояться вместе. Но делать всё равно будем.

— Это у нас семейное?

— Это у нас теперь государственное.

Я рассмеялся уже громче.

Потом за дверью осторожно кашлянули.

— Ваше величество. — Донёсся голос камердинера. — Канцлер и господа, вами вызванные, ожидают в Малой зелёной гостиной.

— Видишь? — Сказал я Ане. — Новое время уже стоит под дверью и кашляет.

— Тогда не заставляй его ждать.

В Малой зелёной гостиной было тепло, светло и почти по-домашнему тесно.

Шереметев стоял у камина, прямой, спокойный, с тем особым выражением лица, которое бывает у человека, решившего принять на себя слишком большую ношу и не жаловаться. Долгоруков сидел за столом, уже разбирая какие-то бумаги. Юсупов смотрел в окно и, кажется, успел заметить всё: сколько караулов на площади, кто с кем говорил у дверей, кто нервничал из лакеев.