— Хорошо.

— Ты чуть меня не сломал.

— Значит, не сломал.

— Логично. Очень утешительно.

Он хлопнул меня по плечу так, что я едва устоял.

Анна подбежала первой.

— Ты в порядке?

— Конечно.

— Дан.

— Спина болит.

— Вот. Уже лучше.

— Почему?

— Потому что ты хотя бы иногда говоришь правду.

К вечеру счёт оказался почти равным.

Где-то побеждали мои. Где-то казаки. Где-то горцы. Где-то татары и калмыки. Борис проиграл джигитовку, но так красиво упал с лошади и так быстро вернулся в седло, что зрители всё равно ревели от восторга. Николай Черкасский выиграл короткий конный бой у запорожца, но потом честно признал, что второй раз может и не повезти. Лев Демидов в борьбе уступил Мирону — и был этим почти доволен, потому что Мирон оказался «очень правильно сложен».

А потом наступил вечер.

Костры горели вдоль Днепра. Люди ели, спорили, смеялись. Казаки уже обменивались с нашими гвардейцами историями, в которых каждый лично победил не меньше полусотни врагов и одну особенно злую лошадь.

И это было важнее всех речей.

Они перестали быть чужими.

Пока — на один вечер.

Но иногда государство начинается именно так: с честного боя, общего хлеба и понимания, что напротив тебя не диковинка, не враг и не подданный второго сорта, а человек, который так же умеет смеяться, злиться, защищать своих и держать слово.

__________________________________________________________________________________________________

19 июня 1762 года

Последнее большое совещание собралось в зале киевского дома рано утром.

Знать. Казаки. Представители татар, башкир, калмыков, ногайцев. Горцы. Военные. Люди разных вер, языков, привычек и одежд.

Я смотрел на них и думал, что вот она — будущая Империя.

Не ровная. Не тихая. Не удобная.

Зато живая.

Секретарь уже собирался открыть заседание, когда дверь распахнулась.

Вошёл курьер.

Грязный с дороги, с побелевшими губами, в запылённом мундире. Он едва держался на ногах.

Суворов поднялся первым.

— Доклад.

Курьер передал пакет.

Я вскрыл его.

Прочитал один раз.

Потом второй.

Луцк.

Волнения. Вооружённые люди. Агитаторы. Польские шляхтичи поднимают местные отряды. Есть нападения на коронных чиновников, перекрыты дороги, ходят слухи о помощи извне. Пока не восстание в полном смысле. Но ещё день-два — и станет им.

— Ну конечно, — тихо сказал я. — А я уже начал думать, что всё слишком спокойно.

Анна посмотрела на меня.

— Плохо?

— Луцк.

В зале пошёл шум.

Я поднял руку.

Тишина вернулась не сразу.

— Господа. Нам предлагают проверить, чего стоят наши договоры. Не на бумаге. Не за столом. В пути.

Я обвёл взглядом собравшихся.

— В Луцке волнения. Мы выступаем.

Кто-то из знати побледнел. Кто-то напрягся. Казаки задвигались, словно уже слышали походный сигнал.

— Вопрос простой, — сказал я. — Вы с нами?

Первым поднялся Степан Ефремов.

— Дон с тобой, государь.

За ним встал запорожец, тот самый седой, что спорил со мной о вольности.

— Если зовёшь честно — пойдём честно.

Татарский старшина наклонил голову.

— Мы пришли на состязание. Но раз дорога зовёт дальше — поедем.

Аслан-черкес положил ладонь на сердце.

— Слово дано.

Я посмотрел на представителей знати.

— А вы?

Кирилл Разумовский медленно поднялся.

— Полтава не останется в стороне.

Репнин коротко сказал:

— Белгород даст людей.

Панин кивнул:

— Саратовский дом примет службу.

Григорий Орлов встал последним.

— Самара ещё не построена, государь. Но Орловы уже идут.

И я почувствовал, как что-то сдвинулось.

Не в зале.

В истории.

__________________________________________________________________________________________________

20 июня 1762 года

Суворов, Юсупов и я стояли над картой.

Карта была большая, тяжёлая, вся в отметках, дорогах, реках, населённых пунктах и условных значках. На ней Луцк казался маленькой точкой.

На земле же эта точка означала людей, оружие, обозы, леса, грязь, слухи и неизвестность.

— Двадцать тысяч, — сказал Суворов. — Для быстрого удара достаточно. Для долгого стояния — уже думать надо.

— Состав? — спросил я.

Он отвечал чётко, без лишних слов.

— Дивизия: четыре конных полуполка, полуполк конной гвардии, ваша бригада, артиллерия — тридцать два орудия. Всего около восьми тысяч.

— Пехота?

— Два полка. Четыре тысячи.

— Драгуны, гусары?

— Ещё две тысячи.

Юсупов добавил:

— Казаки — три тысячи. Татары — две. Калмыков, ногайцев, башкир — примерно девятьсот. Всего нерегулярной конницы почти шесть тысяч.

— Итого около двадцати, — сказал я.

— Да, государь.

Я наклонился над картой.

— Тремя группами. Два эшелона.

Суворов посмотрел на меня внимательно.

— Говорите.

— Первый эшелон — гвардия, конница, ваша лёгкая пехота, моя бригада, часть артиллерии. Быстро идём вперёд, берём дороги, переправы, не даём мятежникам собраться.

— Верно.

— Второй — основная пехота, тяжёлые обозы, оставшаяся артиллерия, запасы. Идут надёжно, без гонки. Не растягиваться.

— Верно.

— Казаки, татары, калмыки, ногайцы, башкиры — передовое охранение, фланги, разведка, дороги, связь. Но не позволять никому самостоятельно влезать в деревни и устраивать личную войну.

Юсупов кивнул.

— Это я проговорю отдельно. Союз начинается там, где каждый понимает предел своей сабли.

Суворов усмехнулся.

— Хорошая фраза. Почти военная.

— Я учусь.

Он посмотрел на меня серьёзно.

— Государь, Луцк может быть ловушкой.

— Может.

— И письмо могли прислать нарочно, чтобы мы поспешили.

— Могли.

— Тогда?

Я выпрямился.

— Тогда идём так, чтобы ловушка пожалела, что нас позвала.

Суворов улыбнулся.

— Вот теперь совсем по-военному.

_________________________________________________________________________________________________

21 июня 1762 года

Мы выступили на рассвете.

Киев ещё не проснулся до конца, но город уже был на улицах.

Люди стояли молча. Женщины крестили уходящих. Старики смотрели вслед колоннам. Мальчишки бежали рядом до тех пор, пока гвардейцы не оттесняли их осторожно к домам.

Сначала шла разведка.

Казаки двигались легко, будто не по дороге ехали, а были частью ветра и пыли. За ними — гусары, драгуны, гвардейская конница. Дальше моя бригада, пехота, орудия, обозы. Колёса скрипели. Лошади фыркали. Барабаны били ровно, без лишней торжественности.

Не парад.

Поход.

Анна ехала рядом со мной. В дорожном мундире, волосы убраны, лицо спокойное.

Слишком спокойное.

— О чём думаешь? — спросил я.

— О том, что Киев мы увидели всего неделю назад, а уже уезжаем.

— Вернёмся.

— Вернёмся, — повторила она. — Только пусть будет куда возвращаться.

Я посмотрел назад.

Киев оставался за нами — белый, золотой, зелёный, древний. Город на холмах, над огромной рекой. Город, который ждал слишком долго.

— Будет, — сказал я.

— Ты уверен?

Я помолчал.

Потом честно ответил:

— Нет.

Анна повернула ко мне голову.

— Но сделаю всё, чтобы было.

Она улыбнулась.

— Вот теперь верю.

Впереди поднималась дорожная пыль.

Луцк ждал.

И кто-то там уже решил, что сможет остановить нас.

Ну что же.

Пусть попробует.

Луцк

3 июля 1762 года.

Новое время, новая реальность

Луцк встретил нас не стенами и не пушками.

Дождём.

Мелким, тёплым, летним, который висел над дорогой прозрачной завесой, забивал пыль в колеи и делал старые камни мостовой почти чёрными. Лошади шли спокойно, тяжело дышали, пар выпускали; обоз растянулся позади длинной, терпеливой змеёй. Впереди, над мокрыми крышами, поднимались башни, кресты и серые стены старого города.