— То есть казак и солдат, и хозяин, и сторож? — спросил запорожец.

— Казак — человек государства. В войне и в мире.

— А если государство забудет платить?

— Тогда оно быстро узнает, сколько у вас сабель.

По залу прошёл смех.

— Хорошо, — сказал старый казак. — Мы подумаем.

— Думайте. Я не тороплю. Но те, кто приехал сюда, готовы к походу?

Ответом был такой гул, что стекло в окнах дрогнуло.

Я улыбнулся.

— Тогда ещё один вопрос. Турнир?

Сначала тишина.

Потом кто-то хмыкнул.

— Турнир?

— А что? Стрельба. Джигитовка. Фехтование. Бой без оружия. Ваши против моих. Ну и я тоже.

Ефремов рассмеялся первым.

— Государь, казаки на такое всегда согласны.

— Отлично. У меня ещё совещания с татарами, башкирами, калмыками, ногайцами и горцами. Думаю, они тоже не откажутся.

— Тогда и пусть приезжают, — сказал запорожец. — Посмотрим, чья лошадь лучше землю чувствует.

__________________________________________________________________________________________________

18 июня 1762 года

На совещании с татарами, башкирами, калмыками и ногайцами говорил в основном Николай Юсупов.

Я смотрел на него и радовался, что рядом есть такие люди.

Он не давил. Не поучал. Не делал вид, что собрал в одном зале набор удобных экзотических подданных. Он говорил с ними как с людьми, у которых есть память, достоинство, вера, обычаи, оружие и свои причины не верить столице.

— Корона не требует, чтобы вы перестали быть собой, — сказал Николай. — Она требует верности договору. Внешняя война — общая. Торговые пути — общие. Крепости — общие. Но вера, обычай, старшинство и внутренний порядок будут уважены там, где они не идут против общего закона.

Старый ногайский мурза спросил:

— А титулы?

Я ответил сам:

— Ваши титулы будут вашими. Не обязательно русскими. Там, где нужен хан — будет хан. Где нужен бий — будет бий. Где нужен князь — князь. Нам не надо всех наряжать в одинаковые кафтаны, чтобы понять, кто служит Империи.

Юсупов улыбнулся уголком губ.

Хорошая фраза вышла. Надо запомнить.

— Условия службы сходны с казачьими, — продолжил я. — Три года в строю, три дома, три — охрана и гарнизоны. Жалование, земля, торговые льготы, защита семей. Лучшие получают офицерские чины и титулы.

— А если сейчас пойдём? — спросил молодой татарин, у которого глаза уже горели азартом.

— Сейчас?

— С тобой. На запад.

Я посмотрел на остальных.

— А вы?

Калмыцкий старшина усмехнулся.

— Если будет состязание — сначала состязание. Потом поход.

— Договорились.

На совещании с черкесами и дагестанцами присутствовал Александр Бекович-Черкасский.

Там разговор был ещё осторожнее.

Горцы не любят, когда им объясняют, как правильно жить. И имеют на это множество исторических причин.

Я не объяснял.

— Империя сильна тогда, когда её границы защищают люди, которым есть что защищать, — сказал я. — Не пленные. Не купленные на один сезон наёмники. Союзники. Дома. Народы.

Представитель кабардинских князей долго смотрел на меня.

— А если союзник не захочет быть слугой?

— Тогда он не будет слугой. Но и союзник не может вести отдельную войну, торговать с врагом за спиной Короны или ждать помощи, когда ему удобно, а потом забывать о ней.

— Справедливо.

— Я стараюсь.

Бекович-Черкасский вмешался:

— Горец не боится службы. Горец боится бесчестия.

— Потому и договор будет коронный, — сказал я. — Письменный. Ясный. С правами и обязанностями обеих сторон.

— И состязание будет? — спросил вдруг молодой черкес.

Я усмехнулся.

— Будет.

— Тогда мы согласны обсуждать дальше.

— Вот и хорошо.

К вечеру киевский луг у Днепра превратился в огромный шумный лагерь.

Казаки спорили с калмыками о лошадях. Татары рассматривали наши ружья. Башкиры тихо переговаривались у своих коней. Черкесы держались с достоинством, но поглядывали на площадку для фехтования с явным интересом.

Мои ближние тоже оживились.

— Только не надо опять говорить, что это дружеское соревнование, — предупредил Борис Шереметев. — А потом смотреть так, будто мы лично уронили честь Империи.

— Я никогда так не смотрю, — возразил я.

Анна рядом кашлянула.

— Дан.

— Ладно. Иногда смотрю.

Стрельба началась ровно.

Мишени поставили на разной дистанции. Стреляли из ружей и пистолетов. Ветер шёл от реки, неприятный, боковой.

Казак по имени Остап оказался хорош. Очень хорош.

Первые два выстрела легли почти в центр. Третий — вообще туда, где у мишени уже не осталось честного места.

— Ну? — спросил он, поглядывая на меня.

— Красиво, — признал я. — Но теперь моя очередь.

Первый выстрел я сделал спокойно.

Второй — тоже.

А на третьем ветер чуть изменился.

Я почувствовал это кожей. Почти неуловимо. Поднял ствол на волос выше, взял упреждение и выдохнул.

Выстрел.

Деревянный круг качнулся.

Когда его повернули, оказалось: мой третий выстрел лёг ближе.

Совсем немного.

Остап посмотрел на мишень, потом на меня.

— С трудом, государь.

— А я и не обещал легко.

— Хорошо стреляешь.

— Ты тоже. Поэтому и пришлось стараться.

Фехтование было уже не таким спокойным.

Против меня вышел черкес по имени Аслан. Высокий, гибкий, быстрый. Саблю держал так, словно она была продолжением руки.

Мы поклонились.

Первый обмен ударами — пробный.

Второй — быстрее.

Третий уже заставил меня уйти в сторону, потому что Аслан не играл. Он проверял.

— Красиво, — сказал я сквозь дыхание.

— Ты тоже не плох, государь.

— Спасибо. Обычно меня после этого пытаются ударить сильнее.

Он усмехнулся.

И ударил.

Пришлось работать серьёзно.

Сталь звенела. Вокруг шумели люди, но для меня всё сузилось до его плеч, взгляда, кисти, положения ног. Он был резче. Я — опытнее. Он хотел победить быстро. Я ждал, когда он поверит, что почти сумел.

Ложный уход вправо.

Его сабля пошла за мной.

Шаг.

Поворот.

Клинок под его гардой.

Удар по запястью — не сильный, но точный.

Сабля Аслана упала в траву.

Несколько секунд стояла тишина.

Потом он поднял оружие, поклонился и сказал:

— Победа твоя.

— Хороший бой.

— Будет ещё.

— Обязательно.

Самым тяжёлым оказался бой без оружия.

Калмык Батор был ниже меня, но шире и плотнее, будто его собирали из канатов, дерева и очень злого камня.

Он посмотрел на меня без улыбки.

— Не жалей.

— Это ты мне?

Он кивнул.

— Хорошо.

Мы сошлись.

И в первую же секунду я понял: весело не будет.

Он попытался взять корпусом, сбить, подмять. Сила была страшная. Обычный человек уже лежал бы в траве и думал о предках.

Но я не был обычным человеком.

Не потому, что лучше. Просто слишком много раз учился падать, вставать, драться, выживать. В иных телах, иных мирах, на иных дорогах.

Я уступил шаг.

Ещё.

Дал ему поверить, что он давит.

А потом ушёл в сторону, перехватил руку, сбил равновесие и бросил через бедро.

Батор рухнул тяжело, но мгновенно перекатился и снова вскочил.

Второй раз он был осторожнее.

Третий — злее.

Он всё-таки поймал меня. Земля ударила в спину, из груди вышибло воздух.

— Дан! — услышал я голос Анны.

Нормальный, человеческий страх.

На секунду.

Потом Батор навалился сверху, пытаясь зажать руки.

— Не геройствовать, — подумал я. — Поздно, конечно. Но всё равно не геройствовать.

Колено. Поворот. Локоть под его руку. Захват.

Батор дёрнулся.

Я перевёл вес, вывернулся, оказался сбоку и зафиксировал его.

Он бил ладонью по земле.

Я отпустил сразу.

Мы оба тяжело дышали.

Потом он поднялся, посмотрел на меня и неожиданно широко улыбнулся.