Утро пришло в Петербург без света.

Над Невой лежал сизый морозный туман, и дворцовые окна, высокие, тяжёлые, в белёсых ледяных узорах, казались слепыми. В коридорах Зимнего говорили вполголоса. Где-то далеко скрипели сапоги караула, звякало оружие, торопливо шуршала бумага под руками писцов.

Елизавета Петровна умерла ночью.

И вместе с нею умерла привычная всем ясность.

Я стоял перед высоким зеркалом в небольшой комнате, которую ещё вчера называли гостевой, а нынче уже, видимо, не решались назвать никак. На мне был тёмно-зелёный кафтан без лишнего золота, белая рубаха, высокие сапоги. Шпага висела у левого бедра. Не парадная, не украшенная камнями. Обычная хорошая сталь, удобная рукоять, правильный баланс.

Анна стояла позади меня и молча поправляла перевязь.

— Ты слишком сильно затянула, — говорю я.

— Чтобы ты не потерял шпагу.

— Я её, между прочим, уже не первый день ношу.

— Вот именно. А сегодня, чувствую, ты решишь ею размахивать.

Я повернулся к ней.

Рыжие волосы Анны были собраны строго и просто, под тёмным покрывалом. На ней было тёмно-синее платье, совсем не похожее на придворное. Без кружевной пены, без тяжёлых украшений, без всего того, что должно было бы обозначать жену наследника престола.

Только тонкая серебряная цепь на шее.

И малый кинжал в ножнах у пояса.

Она заметила, куда я смотрю, и чуть приподняла бровь.

— Не смотри так.

— Как?

— Будто хочешь сказать: «Аня, зачем тебе кинжал?»

— Нет. Я хочу спросить, когда ты успела его туда спрятать.

— Вчера.

— И почему я не заметил?

— Потому что ты вчера был занят тем, что спорил с Нэйро, можно ли считать дворцовые стены пригодными для установки скрытых наблюдателей.

— Между прочим, можно.

— Дан.

— Что?

— Не начинай.

Я усмехнулся. На секунду стало легче.

Потом из-за двери донёсся негромкий стук.

— Ваше высочество, — сказал голос Шереметева. — Время.

Вот и всё.

Не высочество. Не Дан. Не молодой господин. Не человек, который однажды проснулся на пустой космической станции, посмотрел на мёртвые коридоры, на роботов-уборщиков, на Нэйро, ехидно сообщившую, что еды на двоих хватит лет на семь, и подумал:

— Ну, замечательно. Снова Дан. Снова скучно. Где моя рыжая Мечта?

Теперь я был Даниилом Алексеевичем Романовым.

Последним сыном тайной линии.

Внуком Алексея Петровича.

Правнуком Петра Великого.

И, если всё пойдёт как задумано, через несколько часов — русским императором.

— Ну что? — тихо спросила Анна.

Я посмотрел на неё.

— Пойдём брать Россию.

— Очень скромно.

— Я старался.

Она вдруг быстро коснулась пальцами моей щеки.

— Только вернись ко мне живым, государь.

— Куда я денусь?

— Ты? Найдёшь куда. Ты талантливый.

И открыла дверь первой.

_________________________________________________________________________________________

25 Декабря 1761 г.

Санкт-Петербург.

Зимний дворец

Тронный зал был полон.

Не толпой — именно собранием. Здесь не было случайных лиц, праздных придворных, любопытных иностранцев, любителей шептаться по углам и потом продавать слухи послам.

В зале сидели те, кто мог решить судьбу России.

Сенаторы.

Архиереи.

Генералы.

Командиры гвардии.

Старшие чиновники коллегий.

Главы древних домов.

Голицыны, Трубецкие, Репнины, Куракины, Черкасские, Нарышкины, Салтыковы, Разумовские, Барятинские, Одоевские.

Шуваловы.

Пётр Фёдорович.

Екатерина Алексеевна.

Я увидел их сразу.

Пётр стоял у правой стены, возле высоких окон, в тёмном мундире. Худой, бледный, с напряжённым лицом. Он явно не понимал, почему его не ведут в церковь, не собирают для присяги, не объявляют императором.

Он ещё надеялся.

Екатерина стояла рядом с ним. Спокойная. Слишком спокойная.

Её глаза встретились с моими — и я понял: вот она уже всё считает.

Не эмоции. Не обиду. Не право.

Силы.

Кто здесь за кого.

Где караул.

Кто держит руку близко к шпаге.

Кто смотрит на Петра, а кто уже смотрит на меня.

Умная женщина.

Опасная.

Но сейчас она молчала.

У дверей стояла дворцовая стража. Не показно, без лишнего блеска. Вдоль стен — офицеры Шереметева и Долгорукова. У дальней арки — люди Бековича-Черкасского. Лица спокойные. Руки свободны. Пистоли под кафтанами, шпаги на поясах.

А за дверями дворца стояла настоящая сила.

Астраханский полк Суворова.

Сводные дружины старых домов.

Верные части гвардии.

И, если верить последнему докладу, артиллерийская команда у Дворцовой площади.

И мысли, мысли, мысли летят в моём беспокойном разуме:

****************************************************

И ещё, моя команда, те, кого уже называли в наших домах молодыми волками наследника, теперь уже Императора?

И почти увидел их:

…Миша Долгоруков, блондин и стратег, запутает кого угодно..

…Боря Шереметев, рыжий, подвижный, буйный и очень умный…

…Коля Юсупов, наш темноволосый эстет… он и убивать будет так, если потребуется.

…Ещё один Коля, теперь Бекович-Черкасский, горец, горячий и взрывной…

…Лева Демидов, блондин и богатырь, согнет ведь в бараний рог…

…Саша Строганов, а это просто умница, такое придумает этот блондин, что…

…Ефрем Ефремов, казак и этим все сказано, темноволосый, гибкий и так рубит и саблей, и правду -матку.

…А ведь там еще и почти цари и ханы:

…Вон Георгий Багратион, будущий царь и в этом всё…

…А рядом еще один жгучий брюнет – Малик Бакиханов, совсем не типичный для востока, умный и осторожный, но ничего не боится…

…И тут же, Ян Шнайдер, умный, из тех самых, который продаст и еще раз продаст, но он свой и он верный…

…И, его дружок, Петер Крайцер, совсем не похожи они, один маленький, да удаленький, второй – истинный ариец, а вместе такая пара…

…А вот и Дима Кумани, авантюрист, грек, почти контрабандист…

…И Сергей Ким, такой квадратный и не совсем русский, но такой надежный…

…И наконец наш викинг, Иван Иванов, я просто уверен и сейчас немало дам поглядывают на него, а он непробиваем, кажется ледяной глыбой, но сорвётся и пиши пропало, берсерк..

Да, это моя команда, они рядом, и я могу на них положится, я уже это знаю…

А внизу, на улице, полторы сотни человек наших дружин, готовые ко всему.

И это и правда волки, мои волки…

************************************************

В Петербурге иногда всё решалось словами.

Но слова всегда звучали убедительнее, когда за ними стояли солдаты.

Пётр Борисович Шереметев медленно вышел вперёд.

Он был без шлема, без генеральского плаща, в строгом мундире. Светлые волосы тронула седина. Лицо оставалось тяжёлым и неподвижным, будто вырубленным из старого камня.

— Господа, — сказал он.

Голос его не был громким.

Но в зале сразу стало тихо.

— Её императорское величество Елизавета Петровна скончалась этой ночью, примирённая с Богом и исполнившая долг перед Россией.

Несколько человек перекрестились.

Кто-то опустил голову.

Шереметев выдержал паузу.

— По смерти государя первое дело верных подданных — не спор о выгоде, не поиск милости, не суета при дворе. Первое дело — сохранить престол, закон и мир в земле русской.

Он посмотрел на двери.

— Господа, двери дворца закрыты не против вас, а против смуты. Пока Российскому престолу не дан законный государь, никто из нас не вправе разносить по столице слухи, страх и раздоры. Решим дело здесь, перед Богом, Сенатом и честью наших домов.