Долгоруков встал следом.

— Армия жива. Флот жив. Но войска утомлены войной и разбросаны. Полки требуют пополнения, обуви, лошадей, денег. В гарнизонах порядок. В столице спокойно. Однако спокойствие это не вечное.

— Войска готовы к походу?

— Те, что вы выбрали, готовы. Остальные будут готовы настолько, насколько позволит снабжение.

Панин говорил мягче, но от его слов веяло холодом.

— Европа ждёт. Пруссия не понимает, ждать ли от России удара или мира. Австрия надеется. Франция устала. Англия наблюдает. Польские магнаты встревожены. Османская Порта пока молчит, но внимательно слушает всё, что говорят на юге.

— А что говорят?

— Что молодой император слишком много ездит, слишком близко подпускает к себе военных и слишком мало похож на покойного Петра Фёдоровича.

— Ну, тут трудно спорить.

В зале едва слышно улыбнулись.

Бецкой поднялся последним.

— По внутренним делам: в столице спокойно. Школы, госпитали и канцелярии работают. Жалоб много. Но пока это обычные жалобы — на чиновников, поставщиков, цены, соседей и погоду.

— Значит, всё действительно нормально. — Сказал я.

Потом посмотрел на представителей церкви.

— У православных есть жалобы?

Архиерей удивлённо моргнул.

— Государь… больших волнений нет. Приходы спокойны. Люди молятся о здравии вашем и государыни.

Я перевёл взгляд на представителя мусульманских общин.

— У мусульман?

— Также спокойно, государь. Есть просьбы по торговым пошлинам, по судам в татарских слободах и по сохранению обычаев.

— Подайте списком. Разберём.

Он поклонился чуть глубже, чем требовал этикет.

Оставался ещё один вопрос....

Я поднялся.

— Господа. Прежде чем перейти к конкретным делам, хочу сделать объявление.

Шорох бумаги стих.

— Губернаторская система слишком часто превращает край в далёкую казённую кладовую. Наместник сидит несколько лет, думает о чине, о столице, о следующем назначении. А земля остаётся без хозяина.

Я сделал паузу.

— Но удельщины не будет.

Это слово прозвучало тяжело.

— Мы не вернём страну к раздробленности. Не будет частной политики. Не будет собственных монет. Не будет частных армий и переговоров с чужими дворами. Земля, войско, суд и казна принадлежат Короне.

Я обвёл зал взглядом.

— Но у каждого края должен быть свой ответственный человек. Тот, кто живёт его дорогами, городами, школами, заводами, полями и людьми. Тот, кто знает: если край разорён — это его позор. Если край растёт — это его честь.

Сенаторы слушали молча.

— Поэтому мы начинаем создавать новую систему управления. Княжества — как форма государственной службы. Наследственной, но подтверждаемой Короной. Ни один титул не даёт права оторваться от России. Каждый титул даёт обязанность служить России.

Я увидел, как Михаил Долгоруков за дверями едва заметно выпрямился.

— Система будет трёх уровней. Князья — для крупных земель. Графы — для округов и городов. Бароны — для меньших владений и служилых домов. Но титул отныне — не игрушка. Титул означает работу.

Я сделал ещё одну паузу.

— Шесть земель останутся в непосредственном управлении императора и будут именоваться великими: Санкт-Петербургская, Новгородская, Московская, Тверская, Владимирская и Киевская.

Тишина стала почти плотной.

— Остальные земли постепенно получат князей-регентов. Пока — регентов. Если дом служит достойно, если край развивается, если люди не жалуются на произвол, если наследники показывают себя достойными — титул станет наследственным.

Я повернулся к сидевшим за столом.

— Первые князья-регенты.

Юсупов перестал улыбаться.

— Борис Григорьевич Юсупов — князь-регент Нижегородский.

Юсупов медленно встал и поклонился.

— Служу России, государь.

— Пётр Борисович Шереметев — князь-регент Рязанский.

Шереметев поднялся.

— Честь принимаю. Обязанность исполню.

— Василий Михайлович Долгоруков — князь-регент Курский.

— Исполню. — Коротко ответил Долгоруков.

— Прокофий Акинфиевич Демидов — князь-регент Уральский.

Демидов нахмурился.

— Урал — большой.

— Потому и вы.

Он подумал секунду, потом кивнул.

— Ладно. Будет железо. Будут дороги. И люди будут живы, если сами не дураки.

— Григорий Николаевич Строганов — князь-регент Пермский.

Строганов поклонился.

— Приму как долг, а не как награду.

— Степан Данилович Ефремов. Атаманство Войска Донского подтверждается. Отныне чин атамана Донского приравнивается к княжескому и генеральскому.

Ефремов встал резко.

— Дон службу знает. Спасибо, государь.

— Александр Александрович Бекович-Черкасский. Ваш титул князя Черкесского подтверждается. Пока — как регента земли и посредника Короны на Кавказе.

Черкасский смотрел на меня долго.

Потом наклонил голову.

— Кавказ услышит.

Я замолчал.

Упомянутые приняли. Остальные напряглись.

Конечно.

Все люди одинаковы. Даже самые умные. Когда рядом раздают ответственность, сначала они думают, что раздают только честь.

Я рассмеялся.

— Господа, у меня ещё много хороших новостей. Но немного позже.

В зале оживились.

— Я еду с инспекцией в Киев. Там будут встречи. Там будут решения. Кто чувствует за собой право, силы и желание служить своей земле — присоединяйтесь.

Я посмотрел на них всех.

— Не просите. Покажите.

И почти уже неофициально добавил:

— Доведите это до тех, до кого надо.

Все кивнули.

Они поняли.

Киев станет не просто городом.

Киев станет проверкой.

— На сегодня общее заседание окончено. Военный сектор, господа Панин и Воронцов, канцлер, Юсупов — прошу остаться.

________________________________________________________________________________________________

Когда двери закрылись, воздух в зале сразу стал жёстче.

Будто вместе с последним лакеем, тихо прикрывшим створку, из комнаты вышло всё лишнее: церемонии, вежливые улыбки, поздравления, надежды на красивую речь и лёгкие решения.

Политика закончилась.

Началась подготовка.

Панин разложил на длинном столе карты западных губерний, Малороссии, польских земель и степных границ. Бумага была испещрена тонкими линиями дорог, отметками гарнизонов, почтовых станций, речных переправ и городов. На некоторых местах стояли маленькие свинцовые грузики — там, где находились чужие войска, неспокойные шляхетские роды или люди, чьи обещания пока ничего не стоили.

Он провёл пальцем от Варшавы к Киеву.

— Польские магнаты волнуются, государь. Но не все одинаково. Радзивиллы выжидают. Они слишком богаты и слишком осторожны, чтобы делать ставку раньше времени. Сапеги считают — людей, деньги, возможные выгоды. Потоцкие, как обычно, спорят между собой и больше думают о том, как не дать усилиться соседям. Чарторыйские смотрят на Вену и Париж.

— А сведения о поездке в Киев?

Панин чуть кивнул.

— Уже ушли. Не только в Варшаву. В Кёнигсберг, Вену, Берлин, Константинополь. Возможно, и дальше. В Петербурге слишком много людей умеют говорить, когда им кажется, что они говорят тихо.

— И?

— Они понимают, что император не поедет один.

Я посмотрел на карту.

— Правильно понимают.

Воронцов, стоявший у окна, откуда был виден серый мартовский день и крыши Петербурга, добавил:

— Австрийцы будут наблюдать. Не вмешаются сразу, но будут внимательно считать, сколько войск двинется на юг и запад. Пруссаки — тоже. Король Фридрих не любит неожиданностей, особенно тех, что происходят слишком близко к его границам. Французы попытаются узнать, связан ли поход с Семилетней войной и не готовим ли мы новую расстановку сил в Европе. Англичане, вероятно, станут искать торговую выгоду.

— Пусть ищут. — Сказал я. — Нам тоже деньги не помешают.

Воронцов усмехнулся уголком губ.