Вечером, шестого июля, мы снова собрались у карты.

На этот раз разговор был коротким.

Завтра — выступление.

Вперёд, на Брест.

Суворов стоял у стола, опираясь ладонями на край карты.

— От Луцка до Бреста — около двухсот вёрст. При нынешнем состоянии дорог и с обозом — неделя. Если не будет задержек, к середине июля будем там.

— Будут задержки, — заметил Шешковский. — Вопрос только, какие.

— Поэтому и идём не одной кучей, — сказал Бек Черкасский.

Он показал линии на карте.

— Впереди — дальняя разведка. Лёгкая кавалерия. Гусары, часть казаков, мои люди, калмыцкие разъезды. Их задача — видеть дорогу на день-два впереди, проверять мосты, броды, деревни, лесные участки.

— Следом ударные казачьи группы, — подхватил Ефрем. — Легко, быстро. Если неприятель поставит заслон — не лезем грудью. Обходим, режем связь, берём языков.

— Основные силы идут тремя колоннами, — продолжил Суворов. — В центре — императорская бригада. На флангах — гвардейские части. Расстояние держать такое, чтобы поддержать друг друга, но не встать одной мишенью на дороге.

— Регулярная кавалерия держит внешний периметр, — сказал я. — Гусары и драгуны. Ни один обоз, ни одна боковая дорога не должны остаться без глаза.

— В арьергарде два пехотных полка, — добавил Лев Демидов, — артиллерия и основной обоз. Я уже распорядился по колёсам и запасным осям. Дождей будет ещё много. Если увязнем — потеряем не день, а неделю.

Петер Крайцер кивнул.

— Сапёрные команды пойдут при каждой колонне. Мосты, настилы, ремонт дороги. Не ждём, пока проблема станет большой.

Я посмотрел на карту.

Брест.

Дальше Минск.

Потом Вильно.

Ковно.

И прусская линия впереди.

Двадцать тысяч человек должны были завтра сделать шаг вперёд.

Не огромная армия по меркам Империи.

Но достаточно большая, чтобы изменить судьбу целого края.

И достаточно маленькая, чтобы любой серьёзный удар по снабжению, дороге, мосту, командованию стал опасен.

— Главное правило, — сказал я. — Не геройствовать. Не разрываться. Не бросаться в каждую драку, которую нам предложат. Наша задача — дойти до Бреста сильными. Не просто дойти.

Суворов улыбнулся.

— Верно, государь. Быстрота нужна, но не суета. Смелость нужна, но не безумие.

— Запишите где-нибудь, — тихо сказала Аня. — Чтобы некоторые молодые кавалеристы прочитали.

Борис Шереметев сделал самое невинное лицо, на какое был способен.

— Государыня, вы на кого намекаете?

— На всех сразу.

— Это несправедливо.

— Зато точно.

Юсупов закрыл папку.

— Договоры подписаны. Луцк приведён к порядку настолько, насколько это возможно за несколько дней. Городской совет начинает работу. Радзивилл остаётся здесь с людьми, которым доверяет, но при нём уже будет наш представитель.

— Шешковский? — спросил я.

— Мои люди остаются, — ответил тот. — И ещё кое-кто поедет с нами.

Он сказал это так, что я сразу понял: в Бресте нас ждёт не только армия.

— Есть что-то конкретное? — спросил я.

— Есть ощущение.

— Не люблю ощущения.

— Я тоже. Но обычно они не врут.

Я посмотрел на Аню.

Она сидела тихо, сложив руки на столе. Рыжие волосы в свете свечей казались почти золотыми. Она поймала мой взгляд и чуть покачала головой.

Не сейчас.

Потом.

Я понял.

— Хорошо, — сказал я. — Завтра на рассвете выступаем.

Суворов выпрямился.

— Поехали, государь.

Я усмехнулся.

— Поехали.

За окнами Луцк засыпал.

Город, который ещё вчера не знал, кому принадлежит его будущее.

Город, в котором сегодня снова появилось слово «княжество».

А впереди лежала дорога на Брест.

И где-то там, за лесами, дорогами, гарнизонами, недовольными панами и чужими послами, уже шевелилась новая беда.

Я чувствовал это.

Не мистикой.

Не даром.

Просто опытом.

Когда мир начинает меняться слишком быстро, обязательно находится кто-то, кто решает остановить его кровью.

Брест

15 июля 1762 года.

Пыль стелилась по дороге, поднималась под копытами, оседала на мундирах, на лицах, на стволах ружей, и казалось, что вся земля вокруг Бреста состоит из одной только пыли — серой, горькой, въедливой. Июльское солнце пекло нещадно, и пот стекал по спине, но никто не замечал — все привыкли. За полтора месяца похода от Киева до сюда мы привыкли к чему угодно: к пыли, к ночёвкам в поле, к сухому хлебу и солонине, к тому, что сапоги стирают ноги до кровавых мозолей, а наутро нужно снова садиться в седло и ехать.

Но сегодня было иначе. Сегодня мы подъезжали к Бресту, и воздух здесь звенел иначе — не как в чистом поле, а как перед грозой, когда всё вокруг затихает и даже птицы замолкают, ожидая первого удара грома.

Роща, где мы остановились, была редкой — сосны росли на расстоянии друг от друга, ветер свободно гулял между стволами, шевелил хвою, и от этого казалось, что даже деревья прислушиваются к тому, что сейчас решается. Земля здесь была сухой, покрытой рыжей хвоей и мелкими шишками, и запах её — смолистый, тёплый, тревожный — мгновенно въедался в ноздри.

— Ну вот и Брест, — сказал Суворов, останавливаясь у грубо сколоченного стола, на котором лежала карта. — Дожили. — Он произнёс это спокойно, без бравады, но в его голосе была та особенная нотка, которая появлялась у него перед боем — не возбуждение, не страх, а сосредоточенность, острая, как лезвие.

Я стоял в полутени сосен, и воздух здесь был густой, будто пропитан ожиданием. Вокруг стола собрались те, кто должен был решить судьбу города за несколько часов: Суворов — командующий ударной дивизией, Юсупов — всегда сдержанный, всегда точный, Бек Черкасский-старший — седой, с лицом, изрезанным шрамами и годами, с глазами, которые видели больше, чем все карты мира, Шешковский — тихий, но с взглядом, от которого хотелось отвести глаза. И Анна — рядом, чуть позади, но не в тени. Её рыжие волосы, собранные в тугую косу, блестели в косом свете, и она казалась единственным ярким пятном в этом серо-зелёном мире.

Суворов водил по карте пальцами — не гладил, а будто прощупывал каждую линию, каждый изгиб реки Мухавец, каждый холм, каждую дорогу, каждый овраг. Его пальцы, крепкие и жилистые, знали эту карту наизусть, но он всё равно проверял, будто не доверял бумаге.

— Поляки стянули силы к Бресту, — говорил он, не повышая голоса, но так, что каждый в кругу слышал каждую букву. — Кавалерия и пехота. Около десяти тысяч. Хотят подавить город, пока там ещё есть жизнь. А жизнь там есть — люди старшего Черкасского и Шешковского поработали. Народ хочет в Россию. Это не просто мятеж, это ожидание.

Бек Черкасский-старший кивнул, и в этом кивке было больше, чем в любой речи. Его люди — разведчики, агенты, доверенные лица — провели в Бресте и окрестностях не один месяц. Они говорили с купцами, с ремесленниками, со священниками, с городскими старшинами. Они знали, кто за Россию, кто за Польшу, кто выжидает, и кто просто хочет, чтобы его оставили в покое. И сейчас старший Черкасский молчал, что было лучшим подтверждением: разведка сделана чисто.

— Ждут, — повторил Суворов. — И если мы не придём — их перебьют. Не всех, конечно. Поляки не дураки, им нужны рабочие руки. Но тех, кто поднял голос, кто посмел сказать «мы русские» — тех уберут.

Я не смотрел на карту. Я смотрел сквозь неё. Вижу не линии и точки, а движение: как полки выходят на рубежи, как пыль поднимается под копытами, как первые залпы рвут тишину, как крики смешиваются с лязгом стали, как люди бегут — кто куда — и как над всем этим висит одно слово: «Россия». И в этом видении нет паники — только чёткая последовательность шагов.

— Значит, нельзя тянуть, — сказал я. — Если ждут — нужно прийти сейчас. Завтра, самое позднее — послезавтра.

Суворов кивнул, будто ждал этих слов.

Юсупов заговорил — сдержанно, точно, как всегда, ни одного лишнего слова: