Елизавета Петровна пришла к власти, гвардия поддержала её, прежние люди были устранены, государство получило новую государыню.

Но за официальными бумагами оставался другой слой.

Слой тех, кто знал: у Петра Великого существовала прямая линия.

Не удобная.

Не безопасная.

Но законная.

Пётр Алексеевич младший не должен был умереть.

А значит, его смерть не была случайностью.

И еще:

...конечно с одной стороны Алексей Петрович отрекся от престола, но он не мог отречься за сына, за сыновей.

...а ведь еще есть никем так и не отмененный указ Петра Великого о изменении правил престолонаследия - теперь наследует не только мужская линия династии, а любой достойный, на кого укажет император. Он умер внезапно, не успел указать, так думали, но остались - распоряжение, письмо и последняя воля великого императора...

*********************************************************************************************

— Получается, — сказала Аня, глядя на бумаги, — кто-то больше сорока лет вырезает одну линию.

— Да.

— И каждый раз почти без следов.

— Да.

— А теперь этот кто-то знает, что ты существуешь.

Я поднял на неё глаза.

— Похоже.

— И знает, что ты не просто мальчишка, которого можно спрятать за спины взрослых.

— Это плохо.

— Очень.

Нэйро вмешалась:

— Вероятность новой попытки устранения наследника высока. Прошу заметить: это мой аккуратный способ сообщить, что вам обоим необходимо усилить охрану.

— Нэйро, мы и так усилили.

— На три человека?

— Пока да.

— Это не охрана. Это вежливое недоразумение.

Я усмехнулся.

— Зато верное недоразумение.

— Верность не заменяет периметр, смену караула, проверку слуг и контроль доступа.

Аня посмотрела на меня.

— Она права.

— Я знаю.

— Тогда завтра поговорим со старшими.

Я хотел ответить, но вдруг замер.

Что-то изменилось.

Не звук.

Не движение.

Не запах.

Просто в груди на мгновение стало холодно.

Так бывало раньше.

На станции.

В порталах.

В те секунды, когда тело ещё не успело понять, а сознание уже знало: опасность рядом.

— Аня. — Сказал я тихо.

Она мгновенно поднялась.

— Что?

— Не двигайся к двери.

Моя рука уже была на пистолете.

Вторая — на ноже.

Аня не спросила ничего. Только одним движением вытащила свой пистолет из ящика стола и взяла нож.

Вот за это я её и любил.

Не за то, что она умела драться.

А за то, что в опасный момент не тратила время на лишние слова.

Дверь распахнулась.

В комнату ввалились трое.

Слуги.

Или те, кто был одет слугами.

У первого в руке блеснул нож. Второй держал короткий тесак. Третий захлопнул дверь за собой.

— Трое. — Мелькнуло в голове. — Ближний идёт на меня. Второй — к Ане. Третий страхует. Плохо. Но не смертельно.

Первый бросился вперёд.

Я выстрелил почти в упор.

Пистолет грохнул в комнате так, что заложило уши. Нападавший дёрнулся, ударился плечом о стол, но не упал сразу.

Я уже был рядом.

Уход вправо.

Локоть.

Нож снизу.

Короткий удар под рёбра.

Он захрипел и рухнул на пол.

Слева звякнул металл.

Аня успела отойти к стене. Второй нападавший метнулся к ней, пытаясь прижать к окну. Он был крупнее, сильнее, но двигался тяжело.

Аня пропустила его выпад.

Сделала шаг в сторону.

И её нож вошёл ему в горло.

Точно.

Без лишнего движения.

Третий успел только повернуться.

Я ударил его рукоятью пистолета в висок.

Он рухнул на колени, зажал голову руками.

В комнате пахло порохом, кровью и горячим воском от опрокинутой свечи.

На полу лежали двое.

Третий стонал.

Я обернулся к Ане.

Она стояла, прижавшись спиной к стене. На щеке у неё была тонкая полоска крови — чужой или своей, я не сразу понял.

— Любимая, — выдохнул я. — А я тебя боюсь.

Она посмотрела на нож в своей руке.

Потом на меня.

И вдруг тихо рассмеялась.

Нервно. Но живо.

— Я тебе отдам всё, Дан. Уже отдала.

Я шагнул к ней, быстро осмотрел.

— Ранена?

— Нет. Царапина.

— Точно?

— Точно.

Тогда только я позволил себе вдохнуть.

Один раз.

Глубоко.

Потом повернулся к третьему.

— Нэйро, дверь под контроль.

— Уже. Охрана скоро будет. И, Дан…

— Что?

— Ты ранен.

Я посмотрел вниз.

На рукаве проступала кровь. Нож первого всё-таки задел меня по боку.

— Ерунда.

— Разумеется. Люди всегда так говорят, когда из них течёт кровь.

Я опустился перед пленным.

Он был молод. Лет двадцати пяти, не больше. Лицо серое. В глазах — ужас. Он понял, что двое его товарищей уже не встанут.

— Как зовут?

Молчание.

Я взял его за воротник и прижал к стене.

— Как зовут?

— Фёдор…

— Кто послал?

— Не знаю.

— Плохой ответ.

— Не знаю, господин! Клянусь!

— Где получили деньги?

Он дышал часто, сбивчиво.

— В трактире… на Лиговской… у старого склада… человек был… в сером кафтане… лица не видел…

— Адрес.

Он назвал.

Я слушал, не перебивая.

Он знал немного.

Им заплатили. Сказали, что в комнате будет один молодой дворянин и девушка. Сказали действовать быстро. Не шуметь. Не брать ничего. Только закончить дело.

Значит, это не разбой.

Не случайность.

Не чужая обида.

Нас пришли убить.

Меня.

Аню.

Я встал.

В коридоре уже слышались шаги. Люди Шереметева бежали к комнате. Кто-то кричал, кто-то звал лекаря.

Аня поймала меня за рукав.

— Ты куда?

— К Петру Борисовичу.

— Дан…

— Надо ехать по адресу. Сейчас. Пока след не остыл.

Она посмотрела мне в глаза.

В её лице не было слёз.

Только страх.

Не за себя.

За меня.

— Я останусь здесь, — сказала она тихо. — И не спорь. Тут будут люди. Будет охрана. Но ты…

Она сглотнула.

— Не смей умирать. Я тоже уйду.

У меня сжалось сердце.

Я коснулся её щеки.

— Я не умру.

— Не обещай просто так.

— Не просто так. Я вернусь.

Она кивнула.

И отпустила мою руку.

Я вышел в коридор.

Шёл быстро, хотя бок болел. В доме уже поднималась тревога. Слуги метались, охрана перекрывала лестницы, Пётр Борисович Шереметев шёл мне навстречу с лицом человека, который ещё не знает деталей, но уже готов разорвать любого, кто посмел пролить кровь в его доме.

Я остановился перед ним.

— Пётр Борисович.

Он увидел кровь на моей одежде.

— Дан!

— Жив. Аня жива. Один нападавший взят.

— Кто?

— Пока никто. Наёмники. Но есть адрес.

Шереметев посмотрел на меня.

И в этот момент в его глазах исчезло всё — удивление, сомнение, осторожность.

Осталась только сталь.

— Собирайте людей. — Сказал он.

А я почувствовал, как внутри, за злостью и болью, поднимается холодная ясность.

— Ну вот. — Подумал я. — Они сделали ход.

— Теперь наш черёд.

28 сентября 1761 года

Санкт-Петербург

Осенний Петербург умел быть красивым.

Особенно если смотреть на него из высокого окна дворца, не чувствуя под ногами грязи, не слыша брани из переулков и не замечая людей, которым сегодня опять не повезло пережить ночь.

Серый утренний свет лежал на Неве ровной холодной полосой. Вода казалась тяжёлой, почти металлической. На противоположном берегу уже тронулись золотом деревья, но ветер с залива рвал листья с веток без всякой жалости и гнал их по мостовым, смешивая с песком, конским навозом и мокрой соломой.

Кареты глухо стучали колёсами по камню. Где-то вдалеке звонили колокола. Над городом стояли шпили, крыши, дым от тысяч печей — и вечная петербургская сырость, которая умела пробираться даже под дорогую одежду, за плотные стены и в самые богатые комнаты.