— Киев — столица Руси. Одна из трёх столиц нашей Империи. Петербург — окно в северные моря и Европу. Москва — сердце старой России. Киев — древняя колыбель Руси, её южная сила, её память и её путь на запад.

Кто-то первым крикнул:

— Слава!

Потом подхватили другие.

Я поднял руку.

— И потому объявляю: отныне учреждается Великое Киевское княжество. Не как частное владение. Не как подарок фамилии. А как коронная земля особой чести и особой ответственности.

Люди замерли.

— Его правителем до особого решения буду я сам. Император Российской империи и Великий князь Киевский.

На этот раз площадь взорвалась.

Крики, шапки в воздухе, звон колоколов. Кто-то плакал. Кто-то крестился. Казаки гремели саблями о сапоги. Старый священник у края площади опустился на колени, и за ним начали опускаться другие.

Я смотрел на это и чувствовал странное.

Не радость победителя.

Страх.

Потому что теперь я не мог ошибиться просто как молодой человек. Ошибка императора — это не неловкость. Это чьи-то разрушенные дома, пустые поля, вдовы, сироты и могилы.

Анна стояла рядом.

Её пальцы нашли мою руку.

И я выпрямился.

17 июня 1762 года

Совещание с местной знатью проходило в большом зале, где пахло воском, старым деревом и дорогими тканями. Тут были малороссийские старшины, русские дворяне, представители городов, духовенство, купцы, люди, которые привыкли считать себя хозяевами местной жизни.

Они были вежливы.

Очень вежливы.

А это всегда значит: приготовься, Дан. Сейчас начнутся сложные слова, за которыми прячутся простые желания — сохранить деньги, землю, власть и возможность ничего не менять.

Я встал.

— Господа. Прежде чем говорить о титулатуре, управлении и доходах, я скажу о более простом деле. О детях.

По залу прошёл едва заметный шорох.

Попал.

— Любой род начинается не с герба. Не с земельной грамоты. Не с золотой цепи на портрете предка. Род начинается с того, что взрослый человек отвечает за тех, кого привёл в этот мир.

Я видел лица.

Кто-то смотрел в стол. Кто-то хмурился. Кто-то стал вдруг очень внимательно разглядывать узор на собственном рукаве.

— У нас любят вспоминать древних князей, когда речь идёт о правах. Но почему-то редко вспоминают, что Святослав, великий князь, признал сына Владимира. А Владимир затем крестил Русь и изменил её судьбу.

Митрополит Киевский поднялся.

Старый, седой, с ясными тяжёлыми глазами.

— Государь говорит сурово, но праведно, — произнёс он. — Грех есть грех. И дети вне брака — грех родителей. Но бросить ребёнка, оставить его без имени, без защиты, без хлеба и воспитания — грех ещё больший. Господь не велел человеку отворачиваться от собственной крови.

В зале стало тихо.

— Исправлять грех надлежит делом, — продолжил митрополит. — Милостью. Заботой. Ответственностью.

Я кивнул ему.

— Именно так. В Империи будет новый порядок. Не только наказание за вину, но обязанность исправлять её. Родившийся ребёнок не должен быть виноват в том, что взрослые оказались слабее собственных обещаний.

Потом я перешёл к главному.

— В стране создаётся новая система управления. Княжества, графства, баронства. Но прошу понять сразу: титул — не подарок. Не право жить за чужой счёт. И не разрешение считать людей своей собственностью.

Я говорил медленно, чтобы каждое слово было услышано.

— Титул — это служба. Правитель отвечает за край. За дороги. За рынки. За школы. За больницы. За суд. За порядок. За то, чтобы его земля давала Империи не только налоги, но сильных людей, офицеров, ремесленников, купцов, хлеб, железо, корабли и будущее.

Я развернул список.

— Полтавское княжество. Дом Разумовских.

Кирилл Григорьевич Разумовский поднялся. На лице его не было ни восторга, ни смирения. Только спокойная, почти усталая серьёзность человека, который слишком хорошо знал цену власти.

— Принимаю, государь, — сказал он. — И клянусь служить Полтавской земле, Руси и Короне.

— Белгородское княжество. Дом Репниных.

Поднялся Николай Васильевич Репнин — военный, прямой, сухой.

— Принимаю службу.

— Харьковское княжество. Дом Квиток.

Представитель слободской старшины поклонился с достоинством.

— Примем, государь. И край не посрамим.

— Саратовское княжество. Дом Паниных.

Никита Иванович Панин чуть наклонил голову. Он прекрасно понимал, что Саратов — это не просто богатая волжская земля. Это торговля, степь, народы, граница, будущее Востока.

— Служить будем делом, а не словами, государь.

— Пензенское княжество. Дом Нарышкиных.

— Самарское княжество. Дом Орловых.

При имени Орловых по залу прошёл шёпот.

Слишком новая фамилия. Слишком близкая к престолу. Слишком много силы у одного дома.

Я заметил это.

И Григорий тоже заметил.

Он поднялся и сказал твёрдо:

— Принимаю не милость, государь. Принимаю обязанность. За землю, людей, крепости и службу.

Хорошо.

Очень хорошо.

— Каждый из вас получит право управления, долю в местных доходах, двойную фамилию рода и честь носить титул, — продолжил я. — Но подтверждать этот титул будете не древностью предков, а собственной службой. Пока это аванс. Дальше — дело за вами.

— А если князь не справится? — спросил кто-то из дальнего конца зала.

Вопрос был задан вежливо.

Слишком вежливо.

Я посмотрел туда.

— Тогда не справится. А значит, Корона найдёт того, кто справится лучше.

Несколько человек побледнели.

— Земля не принадлежит князю. Люди не принадлежат князю. Казна, армия, внешняя политика и общий закон принадлежат Короне. Князь служит земле и Империи. Если забудет — титул останется в книге, а служба перейдёт к другому.

Митрополит тихо произнёс:

— Так и должно быть.

— Так и будет, — ответил я.

Совещание с казаками оказалось куда проще.

Не легче.

Но честнее.

Степан Данилович Ефремов сидел справа от меня, прямой, широкий в плечах, с лицом человека, который привык разговаривать коротко и по делу. Напротив расположились запорожцы, донцы, слободские, полтавские казаки. Усы, сабли, шрамы, серьёзные глаза.

Тут не работали петербургские улыбки.

Тут либо говори прямо, либо тебя выслушают, кивнут, а потом сделают по-своему.

— Империи нужна ваша служба, — сказал я. — И Империя готова за неё платить честно. Землёй. Льготами. Честью. Титулами для тех домов, которые докажут верность и умение вести людей.

— А вольность? — спросил сухой седой запорожец.

— Вольность не значит беспорядок.

— А порядок не значит цепь, — тут же ответил он.

Я кивнул.

— Верно.

Ефремов чуть усмехнулся.

— Хорошо начал, государь.

— Учусь.

Я развернул второй список.

— Запорожскому войску предлагается линия Калнышевских. Донскому — Ефремовы. Слободскому — Донцы-Захаржевские. Полтавскому — Апостолы. Терскому — Бековичи-Черкасские. Волжскому — Денисовы. Оренбургскому — Рычковы. Сибирскому — Сибиряковы.

— А кто их выбирать будет? — спросили из казачьей стороны.

— Войсковая рада выдвигает трёх достойных. Император утверждает одного. Дом получает титул, но не право сидеть на нём вечно без дела. Смена главы — через выбор войска и утверждение Короны.

Казаки переглянулись.

Это им понравилось больше, чем назначение сверху. Но и не настолько, чтобы сразу радостно хлопать в ладоши. Казаки вообще не склонны хлопать в ладоши, когда речь идёт о власти. Они предпочитают сперва проверить, не спрятан ли за спиной кнут.

— Что за служба? — спросил молодой донец.

— Три по три года. С двадцати лет.

Я видел, как Ефремов слегка повернул голову. Ему было интересно.

— Первые три года — армия. Не рекрутчина. Служба. Учёба, жалование, оружие, дисциплина. Вторые три — дом, семья, земля, ремесло, хозяйство. Третьи три — гарнизоны, засечные линии, охрана дорог, границ, городов, складов. Потом человек переходит в постоянную службу, если сам хочет и если годен или в резерв.