— Река серьёзная.

— Это весь твой доклад? — спросил Ян Шнайдер.

— Пока да.

— А если я скажу, что на этой реке можно заработать огромные деньги?

— Тогда ты перестанешь говорить и начнёшь грузить товары правильно.

— Суровый ты человек, Иван.

— Зато груз не тонет.

Я улыбнулся.

Мои волки. Мои волчицы. Не двор. Не свита.

Будущее, которое пока ещё не знало, сколько крови, труда, ошибок и потерь ему предстоит.

____________________________________________________________________________________________

15 июня 1762 года, вечер

Я смотрел на календарь и невольно усмехнулся.

Дата была слишком известной.

В другой истории у Екатерины и Григория Орлова уже родился сын. Алексей.

Ребёнок, которому потом дадут фамилию Бобринский. Тайна двора. Неудобная память. Неловкое свидетельство того, что великие люди иногда умудряются быть маленькими там, где это особенно нельзя.

Я вызвал Григория.

Он вошёл быстро, почти сразу. В форме, собранный, высокий, красивый той опасной мужской красотой, которой люди часто прощают слишком многое. За последние месяцы Орлов сильно изменился. Или, правильнее сказать, начал меняться.

Он больше не был просто человеком, привыкшим брать силой то, что хотел. Императорская служба умеет быстро объяснять, что сила без ответственности — это просто беда с хорошей выправкой.

— Государь.

— Григорий Григорьевич, садись.

Он насторожился. Когда я обращался по имени-отчеству, это редко означало весёлый разговор.

— Слушаю.

— У тебя родился сын.

Он замер.

Совсем чуть-чуть. Но я заметил.

— Государь…

— Не спрашивай, откуда я знаю. У меня иногда бывают хорошие источники.

Орлов медленно выдохнул.

— Ребёнок у надёжных людей. Император всё знает. Я не думал скрывать от вас.

— От меня — не думал. От себя?

Он поднял взгляд.

Я не повышал голоса. И это было хуже.

— Григорий. Я не осуждаю тебя за то, что случилось между тобой и Екатериной. Люди не железные, даже если иногда очень хотят казаться именно такими. Но ребёнок — не ошибка, которую можно спрятать под ковёр. И не разменная монета в чужих интригах.

Он молчал.

— Ты понимаешь, почему я говорю с тобой сейчас?

— Понимаю, государь.

— Нет. Пока только догадываешься. Тогда я скажу прямо. Человек, который легко бросает сына, однажды может бросить и страну. Не обязательно из злобы. Из привычки. Из удобства. Из того самого «потом разберусь», которое обычно заканчивается плохо.

Григорий сжал пальцы на колене.

— Я не брошу его.

— Хорошо. Потому что тебе предстоит управлять Самарским краем. Земля, крепости, Волга, переселенцы, степь, торговля, гарнизоны. Там будут десятки тысяч людей, которые окажутся в твоей ответственности. И если ты не умеешь отвечать за одного ребёнка, как тебе поручать край?

Пауза стала плотной.

Орлов поднялся.

— Государь, я всё исправлю. Сейчас же отправлю депешу Ивану. Он проследит, чтобы мальчику ничего не недоставало. Учителя, воспитание, имя, содержание…

— Не только содержание, Григорий.

Он посмотрел на меня.

— Ребёнка надо воспитать верным сыном рода и Отечества. Не тайным стыдом. Не удобной тенью. Пусть знает, кто его отец. Пусть знает, что от него ждут. Может быть, однажды очередной генерал Орлов поднимет знамя на вражеской крепости. Или построит город. Или спасёт полк. Или просто станет честным человеком. Это уже немало.

— Будет так, государь.

Я кивнул.

Потом помолчал и сказал уже жёстче:

— И запомни сам. И передай братьям. Детей не бросают. Ни от дворянок, ни от крепостных, ни от актрис, ни от служанок. Они не игрушки. Согрешил — исправь. Дай имя. Заботься. Воспитай. Не пожалеешь.

Орлов медленно склонил голову.

— Понял.

— Хорошо.

Я откинулся на спинку кресла.

— Теперь о твоих братьях.

Он чуть удивился.

— О братьях?

— Да. Вы все здесь, кроме Ивана. И, если честно, вас слишком много для одной гвардии. Вы начнёте мешать друг другу.

На этот раз он улыбнулся.

— Мы не мешаем, государь. Мы дополняем.

— Вот и отлично. Значит, можно дополнить всю империю.

Я загнул палец.

— Ты — Самара. Передовой край, Волга, крепости, переселение, степь. Работы будет столько, что некогда станет лезть в заговоры и чужие спальни.

Григорий кашлянул.

— Справедливо.

— Фёдора — в армию. Он станет генералом. У него есть для этого голова и храбрость.

— Есть.

— Алексея — во флот. Абордажи, высадки, морская служба. Его темпераменту будет где развернуться.

— Он будет счастлив.

— А четвёртого… у меня есть мысль отправить к Черкасскому и Шешковскому. Разведка. Государственная безопасность. Человек с характером, который умеет замечать лишнее, там нужнее, чем в гвардейской казарме.

Орлов долго молчал.

— Четыре генерала лучше, чем один, — сказал я. — Четыре сильных брата, каждый на своём месте, лучше, чем одна слишком большая фамилия рядом с троном. Подумайте.

— Я поговорю с ними.

— Поговори.

Он уже был у двери, когда я добавил:

— Григорий.

— Государь?

— Скоро будет указ. О детях. Не о тебе одном. О всех. Чтобы ни один дворянин не мог безнаказанно отмахнуться от собственного ребёнка. Пусть не думают, что государство лезет в их дом. Государство просто напоминает: дом начинается с ответственности.

Орлов кивнул.

— Понял, государь.

— Вот и хорошо.

Когда он вышел, Анна, до того сидевшая у окна и молчавшая, сказала:

— Ты был очень строгим.

— Надо было.

— Надо. Но всё равно строгим.

Я вздохнул.

— Ань, дети не должны платить за взрослую трусость.

Она подошла, положила руки мне на плечи.

— Поэтому я тебя и люблю.

— Только поэтому?

— Нет. Ещё потому, что ты иногда умеешь молчать.

— Это редкое качество.

— Да. Береги его. Оно тебе почти не свойственно.

______________________________________________________________________________________________

16 июня 1762 года

Киевская площадь была полна с самого утра.

Люди стояли на мостовых, на ступенях домов, у лавок, на крышах низких построек. Кто-то пришёл в праздничной одежде. Кто-то — прямо с работы, в пыльной рубахе. Купцы, ремесленники, священники, казаки, мещане, солдаты, старики, женщины с детьми на руках.

Гвардия выстроилась за нами ровными рядами. Рядом — моя ближняя команда, молодые дома. Волки и волчицы, как их уже начали называть вполголоса.

И я видел, как смотрит Киев.

Не на мундиры.

На них.

На молодых.

На рыжего Бориса Шереметева, который пытался стоять неподвижно и явно страдал. На спокойного Михаила Долгорукова. На гордого Георгия Багратиони. На Николая Черкасского с его хищным внимательным взглядом. На девушек рядом с Анной — разных, красивых, собранных, не похожих друг на друга.

Люди чувствовали символы лучше любых политиков.

Они увидели не просто двор.

Они увидели дружину.

И древняя память Киева шевельнулась.

Я вышел вперёд.

Шум постепенно стих.

— Люди Киева! Люди Руси!

Голос пошёл над площадью, отразился от стен, смешался с дальним звоном колоколов.

— Много веков назад отсюда начиналась земля, которую наши предки называли Русью. Здесь князья собирали дружины. Здесь крестили народ. Здесь строили храмы, торговали, спорили, любили, воевали, растили детей и хоронили стариков. Здесь не было лёгкой жизни. Но была жизнь большая.

Толпа слушала.

— Потом пришли времена тяжёлые. Русь разорвали междоусобицы. Ослабили жадность и гордыня. Пришли чужие силы. И великий город оказался оторван от тех земель, с которыми был связан кровью, языком, верой и памятью.

Я сделал паузу.

— Россия вернула Киев не для того, чтобы сделать его далёкой окраиной. И не для того, чтобы забыть его историю. Киев не окраина.

По площади прошёл гул.