Нет, они не стали придворными. И слава Богу.

Родька всё так же смотрел на людей с прищуром, будто каждый второй заранее что-то украл, а каждый первый ещё только собирался. Мирон оставался огромным, спокойным и надёжным, как крепостная стена. Тихон умудрялся появляться там, где его секунду назад не было. Степан вечно носил при себе какую-то железку, верёвку, инструмент или замок, который он разбирал просто потому, что мог. Яков по-прежнему не доверял никому — включая меня, хотя теперь делал это с уважением.

Девчонки тоже не отставали.

Фрося стала увереннее и уже умела говорить с чиновниками таким тоном, что они начинали вспоминать собственные обязанности. Груня смотрела на Киев так, словно оценивала, в каком доме лучше держать оборону. Дарка исчезала в городе на час, а возвращалась с таким количеством слухов, будто лично сидела под каждым столом на Подоле.

Родька посмотрел через моё плечо на город.

— Большой, — сказал он.

— Да, — ответил я. — Есть немного.

— И богатый.

— Тоже верно.

— И слишком уж уверен, что был раньше главнее всех.

Я усмехнулся.

— А ты, значит, не уверен?

Родька пожал плечами.

— Новгород тоже был.

Вот оно.

Вечная ревность. Киев, Москва, Новгород. Старые города Руси, каждый со своей правдой, своей памятью и своим правом считать остальных слегка выскочками.

Я облокотился на перила.

— Родька, у каждого города есть своё время. И своё место.

— У Новгорода, выходит, время прошло?

— Нет. Просто у него оно ещё не наступило по-настоящему.

Он повернул голову.

— Это как?

— Киев был сердцем Руси, когда Русь собиралась вокруг Днепра. Москва стала сердцем, когда нужно было выжить, удержаться, выстоять и собрать землю заново. Петербург стал окном и кулаком — чтобы выйти к морю и заставить Европу считаться с нами.

— А Новгород?

Я посмотрел на север, которого отсюда, конечно, не было видно.

— Новгород будет дорогой. Торговлей. Флотом. Местом, где Русь научится не только отбиваться от мира, но и продавать ему своё, покупать нужное, строить корабли, школы, заводы. Не в прошлом его сила, Родька. В будущем.

— Красиво говоришь, — заметил Яков.

— Учусь у сенаторов. Они умеют говорить так, что после разговора хочется проверить карманы.

— А у тебя?

— У меня после разговора хочется идти работать.

— Это хуже, — серьёзно сказал Тихон.

Все засмеялись.

Родька всё ещё смотрел вдаль.

— Ты правда хочешь, чтобы Новгород снова стал большим?

— Я хочу, чтобы он был не большим, Родька. Нужным. Большой город без дела — это просто много домов, грязи и гордых людей. А нужный город держит страну, даже если сам этого не замечает.

Он кивнул не сразу.

Но кивнул.

И я увидел в его глазах то, чего раньше почти не было: не просто личную верность мне или Анне. Веру.

Страшная это штука — чужая вера. Её нельзя получить приказом. И нельзя предать без последствий.

— Ладно, — сказал Родька. — Раз обещал, сделаем.

— Что именно?

— Чтобы Новгород был нужным.

— Вот это разговор.

— Только ты там не забудь, государь: если в Новгороде начнут строить много кораблей, тебе понадобятся люди.

— Конечно понадобятся.

— Ну вот. Мы с ребятами умеем.

— Родька, вы умеете всё.

— Не всё, — честно сказал Мирон. — Петь не умеем.

— Это хорошо, — заметила Анна, подходя к нам. — А то в походе и без того хватает испытаний.

— Государыня, — поклонилась Фрося, — мы не поём.

— И правильно. Берегите армию.

Молодые подтянулись почти сразу, словно ждали, когда можно будет перестать соблюдать приличия.

Хотя нет. Они соблюдали. Просто каждый по-своему.

Борис Шереметев вылетел первым, рыжий, быстрый, довольный жизнью и лошадью, на которой только что промчался по киевскому подъёму так, что сопровождавший его офицер побледнел.

— Государь! Киев — это прекрасно! Но улицы здесь… — он махнул рукой. — Будто их специально строили, чтобы кавалерия страдала.

— Борис, — сухо заметил Михаил Долгоруков, — город существовал почти тысячу лет до твоего желания устроить в нём скачки.

— Вот именно! За тысячу лет могли бы и поправить.

— Тебя бы сюда князем-управляющим, — сказал я. — Через неделю город был бы идеален для атаки, но без единого целого окна.

— Зато быстро, — не смутился Борис.

Евдокия смотрела на город внимательнее всех. Не на купола, не на реку — на людей.

— Здесь очень много тех, кто ждёт, — сказала она. — И очень много тех, кто боится того, чего ждёт.

— Объясни, — попросила Анна.

— Купцы рады новым дорогам и защите. Духовенство надеется, что Киев снова станет центром, а не далёкой окраиной. Старшина хочет сохранить своё влияние. Горожане хотят, чтобы не брали лишнего и не приходили с обысками. А часть знати боится, что государь приехал не возвращать Киев, а переделывать его.

— Переделывать придётся, — сказала Анна.

— Да, — согласилась Евдокия. — Но им важно понять: не ломать.

Николай Юсупов чуть улыбнулся.

— Киев удивительно красив в своей сложности. Здесь византийская память, польская привычка к вольности, русская государственная сила, казацкая гордость, еврейские торговые ряды, греческие купцы, армянские мастерские… Если попытаться заставить всех говорить одним голосом, получится не хор, а драка.

— Николай, — сказал я, — вот за что я тебя люблю: ты можешь назвать драку хором и всё равно быть правым.

— Я стараюсь служить искусству точных выражений.

Лев Демидов успел обойти пристань, несколько мастерских и часть городских складов.

— Днепр хороший, — сказал он. — Вода, перевозка, лес рядом. Здесь можно строить суда. Не морские пока, речные. Баржи. Транспорт. Верфи. И кирпича надо больше. Камня тоже.

— Ты городом уже командуешь? — спросила Анна.

— Нет, государыня. Считаю.

— Это опаснее.

Алина Ефремова нетерпеливо переступала с ноги на ногу.

— А мне здесь тесно.

— В Киеве? — удивилась Мария Шереметева.

— Не в городе. Вокруг. Земля хорошая, река большая, дороги надо делать, степь рядом. Тут коннице есть где жить и служить. А ещё раненых много будет, если начнётся война.

Она сказала это просто, без красоты.

Мария сразу посерьёзнела.

— Лазарет надо расширять. Я уже говорила с местными лекарями. У них мало перевязочного полотна, мало лекарств, почти нет порядка в учёте.

— Будет, — сказала Анна.

И я увидел, как девчонки переглянулись.

Вот так, без громких слов, рождалась их собственная сеть. Не фрейлины. Не украшения двора. Люди, которые будут считать бинты, вести школы, устраивать госпитали, разбираться с сиротами, запасами, вдовами и семьями солдат.

Самая тихая революция. И, может быть, самая важная.

— А мне нравится, — сказала Лидия Кумани. — Здесь люди смотрят прямо. В Керчи сначала оценят, кто ты, чей ты, с чем пришёл. А тут будто спрашивают: «Что ты сделаешь?»

— И что ты им ответишь? — спросил Дмитрий.

Лидия повернулась к нему.

— Что мы не зря приехали.

Георгий Багратиони стоял рядом, высокий, темноволосый, серьёзный. Киев он рассматривал так, как наследник престола рассматривает другой древний престол.

— Город может быть велик и без свободы, — сказал он неожиданно. — Но долго это не держится.

Я посмотрел на него.

— Согласен.

— И город может быть свободен без силы, — продолжил Георгий. — Но тогда его берут те, у кого сила есть.

— Тоже согласен.

Он коротко кивнул.

— Значит, мы понимаем друг друга.

— Уже неплохо для начала.

В стороне Малик Бакиханов негромко говорил с Лейлой. Петер Крайцер изучал киевские укрепления с выражением человека, которому очень хочется немедленно найти бумагу, линейку и исправить половину увиденного. Сергей Ким молчал, но смотрел на Днепр так, как моряк смотрит на незнакомую воду: спокойно, внимательно, уважительно.

Иван Иванов-младший произнёс: