У девушек всё было так же: каждая сильна по-своему. И каждая должна была стать ещё сильнее.

Вечером, когда мы сидели в малой столовой Шереметевых, усталые, голодные и довольные, я смотрел на них и думал:

— Вот они. Первые.

Пока ещё молодые.

Пока ещё не до конца понимающие, во что ввязались.

Но уже свои.

И это было важнее любой оценки.

20 сентября 1761 года

Санкт-Петербург

Дворец Шереметевых

Через несколько дней после тестов я пришёл к Петру Борисовичу Шереметеву с просьбой, которая ещё недавно показалась бы мне безумной.

Хотя, если честно, после космической станции, порталов, Кубы шестнадцатого века, пиратов и разговоров с Локи у меня давно сбилась шкала того, что считать безумным.

В кабинете Шереметева пахло деревом, табаком, бумагой и холодным осенним воздухом. У окна стоял сам хозяин дома. Рядом сидели Василий Михайлович Долгоруков, Борис Григорьевич Юсупов, Александр Александрович Бекович-Черкасский, Прокофий Демидов, Григорий Строганов и Степан Ефремов.

Собрались все семеро.

Аня сидела чуть в стороне, рядом с матерью. Варвара Алексеевна Шереметева смотрела на меня внимательно и, кажется, уже заранее знала: сейчас я скажу нечто такое, от чего взрослым придётся перестать считать нашу затею детской забавой.

Я положил на стол семь небольших половинок старых серебряных монет.

Они легли тихо.

Но в комнате стало ещё тише.

Каждая половинка была разной. На одной — след старого герба. На другой — едва различимый корабль. На третьей — край двуглавого орла. На четвёртой — буквы, стёртые временем.

Когда-то эти монеты были разломаны надвое.

Одна половина оставалась у того, кто обещал.

Вторая — у того, кому обещали.

Я выдохнул.

— Мне нужно найти людей. Есть вероятность, что сейчас они в Петербурге или неподалёку.

Пётр Борисович медленно сел за стол.

— Кого именно?

— Багратионов из Грузии. Бакихановых из Баку. Крайцеров из Кёнигсберга. Шнайдеров из Риги. Кумани из Керчи. Ивановых из Архангельска. Кимов из Охотска.

Прокофий Демидов поднял брови.

— Широко берёшь, Дан Петрович.

— Не я. Жизнь.

— И зачем они тебе?

Я взглянул на Аню.

Она кивнула едва заметно.

— Если найдёте их, передайте каждому половину монеты. И скажите два слова.

Я провёл пальцем по холодному серебру.

— Рус вернулся.

Никто не переспросил.

Вот это и было самое важное.

Они не понимали всего. Не могли понимать. Но уже видели слишком много странного: смерть почти, воскресение, нашу подготовку, наши знания, то, как Аня иногда говорила вещи, которые не должна была знать, то, как я смотрел на карты будущей России не как на мечту, а как на работу.

И всё-таки они сделали выбор.

Не потому, что им обещали золото.

Не потому, что они были наивны.

А потому, что Россия стояла на краю перемен. И люди такого масштаба всегда чувствуют, когда история начинает двигаться быстрее обычного.

Василий Долгоруков первым взял одну из половинок монет.

— Выясним.

Пётр Борисович кивнул.

— Найдём, если они здесь.

— А если не здесь? — спросил Юсупов.

— Значит, найдём там, где они есть.

Степан Ефремов усмехнулся.

— Хороший ответ.

Я помолчал и добавил:

— И ещё одно.

Теперь смотрели все.

— Нужны люди. Верные. Не слуги — или не только слуги. Для начала по три человека к каждому из нас. Парням и девушкам. Не слишком старые. Не дети. Те, кто умеет молчать, держать слово, работать руками и не бросит, если станет трудно.

Прокофий Демидов хмыкнул.

— Маленькие дружины, значит.

— Да.

— И что, тоже учить будешь?

— Будем.

— Чему?

— Думать. Стрелять. Слушать. Не бояться. И не лезть вперёд без нужды.

Степан Ефремов посмотрел на меня с одобрением.

— Вот последнее особенно трудно.

— Я знаю.

Пётр Борисович долго смотрел на меня.

Потом сказал тихо:

— Ты ведь понимаешь, Дан, что после такого назад уже не вернуться?

Я встретил его взгляд.

— Понимаю.

— Это будет уже не игра молодых людей.

— Я знаю.

— И опасность придёт настоящая.

Я вдруг почувствовал, как за спиной выпрямилась Аня.

— Она уже пришла, Пётр Борисович.

Старшие обменялись взглядами.

А я подумал:

— Локи, старый рыжий хитрец. Надеюсь, ты действительно сделал то, что обещал.

***************************************************************************************************

Где-то за пределами Петербурга, вне нашего дома, вне наших планов, вне видимой человеческой логики, бог усмехнулся бы, наверное, и ответил:

— Я всегда делаю то, что обещаю. Просто не всегда так, как от меня ждут.

***************************************************************************************************

Через неделю в доме Шереметевых снова собрались гости.

День был холодный, дождливый. Петербургская мостовая блестела под колёсами карет. Ветер с Невы гнал по улицам мокрые листья, и даже дворцовые фасады казались чуть темнее обычного.

В большом зале горели камины.

С одной стороны стояли старшие семи русских родов.

Шереметев.

Долгоруков.

Юсупов.

Бекович-Черкасский.

Демидов.

Строганов.

Ефремов.

С другой — люди, которых мы ждали.

Андрей Кумани был темноволос, строен, с быстрыми внимательными глазами человека, привыкшего видеть и море, и берег, и опасность между ними. Рядом с ним стояла его жена Лариса — яркая, гордая, с южной улыбкой, за которой чувствовался характер.

Иван Иванов выглядел так, будто его вырезали из северного леса: высокий, мощный, светловолосый, с тяжёлыми руками и спокойным взглядом. Его жена Ирина держалась прямо, с той сдержанной северной уверенностью, которую не спрячешь ни под какими столичными манерами.

Вольфганг Крайцер был безупречно собран. Светлые волосы, прямая спина, точные движения. Он словно заранее составил внутренний план комнаты и расставил в нём всех присутствующих по местам.

Арон Шнайдер выглядел скромнее, почти незаметнее других. Но его тёмные глаза ничего не пропускали. Рядом стояла Ребекка, живая, смешливая, с хитринкой, которая появлялась даже тогда, когда она молчала.

Игорь Ким был невысок, плотен, немногословен. Он не пытался казаться важнее, чем есть. Просто смотрел на людей так, как смотрят мореходы на погоду: спокойно, внимательно и без лишней доверчивости.

От Баку прибыл доверенный человек Мирзы Мухаммад-хана Бакиханова — пожилой, очень вежливый азербайджанец в дорогом, но неброском кафтане.

От грузинского царского дома — князь Давид Чавчавадзе, дальний родственник и доверенный Ираклия Багратиони.

Молодые Багратионы, Бакихановы, Крайцеры, Шнайдеры, Кумани, Ивановы и Кимы уже были в городе или ехали сюда. Но пока речь шла со старшими.

Я стоял между двумя кругами.

Аня — рядом.

И вдруг мне стало ясно, насколько странно выглядит всё это со стороны.

Двадцатилетний парень в доме старого русского рода. Перед ним — генерал, сенатор, атаман, промышленники, торговцы, морские люди, представители царского грузинского дома и каспийского хана.

И этот парень сейчас должен говорить так, чтобы ему поверили.

Не потому, что у него есть титул.

Не потому, что он может приказать.

А потому, что другого пути нет.

Я шагнул вперёд.

— Благодарю, что прибыли.

Андрей Кумани чуть наклонил голову.

— Люди вашего дома передали старые слова. Такие слова не оставляют без ответа.

— Вам однажды сказали: будет шанс, будет предложение.

Кумани посмотрел на меня внимательнее.

— Сказали.

— Я делаю это предложение от имени того, кто вам это сказал.

В зале стало тихо.

Я чувствовал взгляды взрослых. Тяжёлые. Осторожные. Заинтересованные.