Сергей Ким приехал без лишнего шума.

Вышел из кареты, сам взял часть вещей, хотя слуги уже бросились помогать, оглядел двор и спросил:

— Конюшня где?

Я показал.

Он кивнул.

— Хорошо. Лошади есть?

— Есть.

— Лодка?

— На Неве найдём.

— Тогда жить можно.

Инга Ким была совсем другой. Светловолосая, мягкая в лице, но с такой спокойной стойкостью, которая появляется только у людей, выросших там, где зима длиннее разговоров.

— Петербург большой, — сказала она Ане.

— Иногда слишком.

— А люди здесь всегда так спешат?

— Обычно да.

Инга задумалась.

— У нас на востоке спешить опасно. Можно не заметить, как лёд треснул.

Аня посмотрела на неё внимательно.

— Здесь тоже. Просто лёд другой.

Иван Иванов-младший оказался похож на отца: высокий, мощный, светловолосый, с лицом человека, который не любит пустых слов.

— Иван.

— Дан.

— Говорят, у тебя планы на флот.

— Есть.

— Корабли строить умеешь?

— Пока учусь.

— Хорошо. Кто не учится — тот потом тонет.

Мария Иванова вошла следом за братом. Она держалась спокойно, чуть в стороне, но в её взгляде было столько внимания к окружающим, что я сразу понял: если кто-то здесь заболеет, устанет, поссорится или будет молча переживать беду, она заметит одной из первых.

К вечеру все четырнадцать родов были связаны уже не только словами старших.

Молодые сидели за общим столом.

Кто-то спорил.

Кто-то шутил.

Кто-то присматривался.

Кто-то уже пытался понять, с кем можно говорить прямо, а с кем лучше не торопиться.

Борис Шереметев быстро нашёл общий язык с Дмитрием Кумани и Георгием Багратиони. Через полчаса они уже обсуждали лошадей, дуэли, море и то, можно ли на спор переплыть Неву осенью.

— Нельзя, — сказал я.

— Почему? — спросил Борис.

— Потому что ты потом заболеешь.

— Но я выиграю.

— Ты выиграешь воспаление лёгких.

— Дан, ты умеешь испортить любую красивую идею.

— Это называется забота.

Ефрем сел рядом с Сергеем Кимом.

Некоторое время они молчали.

Потом Ефрем спросил:

— На Охотске холодно?

— Бывает.

— А рыба есть?

— Есть.

— Хорошо.

Сергей посмотрел на него.

— На Дону лошади быстрые?

— Бывают.

— Хорошо.

Они кивнули друг другу.

Вот и познакомились.

Ян Шнайдер почти сразу начал спорить с Александром Строгановым о том, можно ли считать деньги частью стратегии.

— Конечно можно, — говорил Ян. — Без денег ваша стратегия будет сидеть в красивой папке и ждать милости от казны.

— Деньги без стратегии исчезают быстрее, чем появляются.

— Зато если их нет, стратегия не начнётся вовсе.

— Начнётся, если есть люди, материалы и цель.

— И кто за всё это заплатит?

— Государство.

Ян рассмеялся.

— Вот теперь я вижу, что тебя надо срочно учить финансам.

— А тебя — терпению.

— Невозможное требование.

Петер Крайцер и Лев Демидов уже склонились над каким-то чертежом. Лев показывал устройство тележки для перевозки снарядов, Петер задавал короткие вопросы, что-то исправлял карандашом.

Черкасский наблюдал за Георгием Багратиони. Георгий — за Черкасским.

Два гордых, быстрых, опасных человека.

Я заранее почувствовал: когда-нибудь они либо станут братьями по оружию, либо устроят такой спор, что придётся разнимать половиной дома.

Девушки знакомились не менее внимательно.

Евдокия Долгорукова разговаривала с Лейлой Бакихановой тихо и уважительно. Они обе любили слушать больше, чем говорить, и потому быстро поняли друг друга.

Мария Шереметева увела Ингу Ким к окну и расспрашивала об Охотске, море, травах, зимах и женщинах, которые умеют принимать роды в дороге.

Елизавета Юсупова говорила с Лидией Кумани о музыке, портах, греческих песнях и петербургских вечерах.

Елизавета Бекович-Черкасская познакомилась с Тамарой Багратиони. Разговор у них был спокойный, но обе держались с тем достоинством, которое нельзя сыграть.

Анна Демидова уже спрашивала Лизхен Крайцер, умеет ли та вести учёт медикаментов и хозяйства.

— Умею, — ответила Лизхен.

— Хорошо. Завтра покажу наши запасы.

— Завтра?

— Конечно.

Лизхен улыбнулась.

— Я только приехала.

— Тем лучше. Свежий взгляд полезен.

Варвара Строганова села рядом с Софой Шнайдер, и через некоторое время они уже обсуждали карты, книги и города Европы.

Алина Ефремова подружилась с Марией Ивановой неожиданно быстро: одна была огнём, другая — спокойной водой. Но обе сразу заговорили о лазаретах, раненых, походах и о том, как сделать так, чтобы солдат после боя не оставался один.

Аня Шереметева вела всех. Не командовала, не давила. Просто была центром, вокруг которого постепенно складывался новый круг.

И я смотрел на неё.

На рыжие волосы в свете свечей.

На быстрые руки.

На то, как она слушает людей, как смеётся, как вдруг становится серьёзной, если разговор касается настоящего.

И думал:

— Вот ради таких людей и стоит лезть в историю. Не ради трона. Не ради власти. Ради того, чтобы у них было будущее.

Месяц пролетел быстро.

Тренировки стали общими.

Молодые привыкали друг к другу.

Притирались.

Ссорились по мелочам.

Учились не обижаться на чужие манеры.

Учились слушать.

На плацу уже было не восемь молодых людей, а почти три десятка.

Клинки звенели.

Лошади шли кругами.

Пистолеты гремели у дальнего сада.

В библиотеке лежали карты Балтики, Кавказа, Каспия, Восточной Пруссии, Сибири, Дона, Чёрного моря и Дальнего Востока.

На столах появлялись первые общие планы.

Не государственные ещё.

Учебные.

Но я видел, как из этих маленьких заданий рождается привычка думать шире собственной семьи.

И это было главное.

А потом однажды вечером я сидел у себя в комнате.

На столе горела одна свеча. За окном шумел дождь. Аня Шереметева устроилась в кресле напротив, поджав под себя ноги, и читала выписки из старых бумаг.

На её груди, под платьем, скрывался маленький кулон.

Внутри кулона жила Нэйро.

Вернее, её ограниченный удалённый модуль, способный работать через связь, которую лучше не объяснять людям восемнадцатого века. Да и не надо. Иногда даже самым честным союзникам полезно не знать, что у тебя в кармане сидит язвительный искусственный интеллект из будущего.

— Дан, — тихо сказала Нэйро прямо у меня в голове, — ты уже пятый раз перечитываешь одну и ту же строчку.

— Потому что она мне не нравится.

— Исторические документы редко пишутся для твоего удовольствия.

— Спасибо, Нэйро. Твоя поддержка бесценна.

— Я стараюсь соответствовать.

Передо мной лежала цепочка событий.

*****************************************************************************************

1718 год.

Алексей Петрович умирает странно и слишком вовремя.

Ефросинья рожает сына — Петра Алексеевича.

Потом смерть матери.

Ребёнка прячут. Воспитывают старые рода. Семь семей исполняют волю Петра Великого.

1741 год.

Пётр Алексеевич младший женится на Аграфене Долгоруковой. Елизавета Петровна знает о нём. Всё подготовлено. Гвардия, старшие рода, люди в армии. На престол должен взойти истинный наследник.

И снова смерть.

Отравление.

Виновных находят уже мёртвыми.

А в промежутке между этими событиями - цепочка странных смертей - Петр Петрович, Петр Великий, Петр Алексеевич старший....

Будто кто с косой прошелся по линии Петра великого, выкашивая всех....

Остаётся сын.

Новый наследник.

Я, почти я.

В 1741 году официальная история Петербурга была написана так, как её захотели написать победители.