Я обвёл зал взглядом.

— Это касается и князей. Имперский князь — не просто красивое имя.

Я сделал паузу.

— Наследников ждём в Петербурге. Обучим. Научим. Дадим им товарищей со всех концов державы. Кавказцев, русских, татар, немцев, казаков, сибиряков, купцов, дворян. Чтобы они знали не только свой угол, а всю страну. И чтобы потом вы могли ими гордиться.

Я видел, как меняются лица.

Они наконец почувствовали масштаб.

Не Луцк.

Не Львов.

Не Варшава.

Империя.

От Архангельска до Охотска. От Балтики до степей. От Урала до Кавказа. Города, реки, моря, дороги, армии, рынки, народы.

И они могли стать частью этого.

Не просто подданными.

Участниками.

Это было сильнее угроз.

После собрания никто не аплодировал.

В восемнадцатом веке вообще не слишком принято аплодировать императорам по каждому поводу. Люди раскланивались, переговаривались, уходили группами, стараясь не показать, насколько сильно их зацепило сказанное.

Но я видел достаточно.

Они уже не думали, как остановить нас.

Они думали, как встроиться.

Вечером мы наконец остались почти одни.

Почти — потому что в нашем доме понятие «одни» давно стало условным. Всегда кто-то дежурил у ворот. Кто-то ходил по саду. Кто-то сидел в соседней комнате. Кто-то докладывал, спорил, приносил бумаги, еду, новости, карты, письма.

Но за ужином на этот раз были только свои.

Я, Аня, Родька с Фросей и их артель, молодые из ближнего круга, Суворов, Юсупов, Шешковский, Бек-Черкасский.

Без местных магнатов.

Без поклонов.

Без официальных речей.

Суворов ел быстро и сосредоточенно, словно участвовал в соревновании с собственной тарелкой.

— Александр Васильевич, — сказала Аня, — вы хотя бы дышите между ложками?

— Дышу, государыня. Но недолго. Время дорого.

— Вы и суп, наверное, штурмом берёте.

— Суп надо брать внезапно, пока не остыл.

Борис Шереметев расхохотался.

Ефрем хлопнул ладонью по столу.

— Вот это правильная наука!

— Ты молчи, — сказала ему Алина, сидевшая рядом с Марией Шереметевой. — Ты вчера так хлеб резал, будто саблей рубил.

— А что, плохо отрезал?

— Ты тарелку пополам чуть не разрубил.

— Зато ровно.

— Ровно? — вмешался Ян Шнайдер. — Это, по-твоему, ровно? Я видел твою линию. Она шла как курс корабля Дмитрия Кумани после третьего стакана вина.

— Неправда, — возмутился Дмитрий. — После третьего я как раз отлично управляю кораблём.

— А после четвёртого?

— После четвёртого кораблём управляет море. Но я с ним в хороших отношениях.

За столом снова засмеялись.

Аня сидела рядом со мной, положив голову мне на плечо. Я чувствовал, что она устала. Сильно. Но держалась.

Она всегда держалась.

Иногда я боялся, что слишком часто прошу у неё этой силы.

— О чём думаешь? — тихо спросила она.

— О том, что мы сегодня построили четыре княжества.

— Пока только на бумаге.

— Бумага иногда сильнее стен.

— Если за ней стоят люди.

Я посмотрел на Родьку.

Он ел молча, но слушал всё.

На Михаила Долгорукова, который уже обсуждал с Юсуповым порядок будущих местных советов.

На Льва Демидова и Анну Демидову, спорящих, где в Луцке лучше поставить мастерские и склады.

На Марию Шереметеву, которая расспрашивала Фросю о местных знахарках и больницах.

На Георгия, который пытался научить Сергея Кима какому-то грузинскому тосту, а тот смотрел на него так, будто пытался понять, где в этом тосте практический смысл.

— Люди есть, — ответил я. — Хорошие. Разные. Упрямые. Иногда невозможные. Но есть.

— Тогда получится.

— Ты уверена?

— Нет. — Аня подняла на меня глаза. — Но я с тобой. А значит, будем делать, пока не получится.

И вот после таких слов мне снова хотелось перевернуть мир.

И очень хотелось, чтобы он не перевернул нас раньше.

На пятый день в Луцке мы вышли гулять по городу.

Без кареты.

Без парада.

Я, Аня, Родька, Фрося, Мирон, Тихон, Степан, Яков, Груня и Дарка. В стороне, конечно, шли люди Шешковского и несколько гвардейцев в простой одежде. Без этого теперь никак.

Но с виду мы были почти обычной шумной компанией.

Почти.

Город после первых дней стал другим.

Он ещё не привык к нам. Не мог привыкнуть так быстро. Но люди перестали прятаться по домам. Лавки открылись шире. На рынке стало больше народу. У колодца спорили женщины. По улицам носились дети. Где-то играла скрипка.

Луцк был живой.

И это радовало.

Мы прошли через рынок. Аня остановилась у ряда с тканями и сразу забыла, что вообще-то вышла просто прогуляться.

— Дан, посмотри.

— Я уже боюсь.

— Вот это полотно. И вот это. А это вообще чудо.

— Это ткань.

— Ты ничего не понимаешь.

— Я понимаю, что через минуту у нас будет пять рулонов ткани, три корзины сыра и неизвестно зачем медный таз.

— Таз нужен.

— Зачем?

Она задумалась.

Потом посмотрела на Груню.

— Груня, тебе нужен таз?

— Если хороший — нужен.

— Вот видишь?

— Предательство, — вздохнул я.

Фрося смеялась.

Дарка уже успела исчезнуть среди лавок и через несколько минут появилась с новостями.

— Тут говорят, государь, что один пан ночью хотел уехать из города. Но его слуги отказались. Сказали, что теперь дороги русские и в лесах неспокойно.

— Умные слуги, — сказал Родька.

— А ещё говорят, что в Бресте людей собирают. Много.

Я сразу перестал улыбаться.

— Кто говорит?

— Купцы. У них возы туда не пустили. Сказали, припасы нужны войску.

Тихон, до этого лениво глядевший по сторонам, вдруг кивнул.

— И на западной дороге следов много. Не местные телеги. Колёса тяжёлые. Коней подковывали недавно. Воины идут.

— Шешковский уже знает, — сказал я.

— Знает, — согласился Тихон. — Но я тоже знаю.

— Это хорошо.

Мы вышли к реке.

Вода была тёмная, спокойная, отражала мост и низкие облака. У берега мальчишки ловили рыбу. Старик чинил лодку. Девушка полоскала бельё, сердито отгоняя от себя гусей.

Аня вдруг остановилась.

— Вот это я люблю.

— Гусей?

— Жизнь. Когда люди не ждут, что сейчас придут солдаты, всё отнимут, сожгут или начнут объяснять, кто им враг.

Я молчал.

— Знаешь, — продолжила она, — я не хочу, чтобы наши люди привыкали бояться формы.

— Я тоже.

— Тогда сделай так, чтобы не боялись.

— Легко сказать.

— Я не говорила, что легко.

Она взяла меня за руку.

— Дан, ты же не ради титулов всё это начал.

— Нет.

— Вот и помни.

Я посмотрел на реку.

На старика с лодкой.

На детей.

На город, который ещё не знал, что через несколько месяцев его жизнь изменится, а через несколько лет он, возможно, будет совсем другим.

— Помню, — сказал я.

В этот момент Родька вдруг напрягся.

— Дан.

Я повернул голову.

Он смотрел на крышу дома через улицу.

Там мелькнула тень.

Всего на миг.

Потом исчезла.

Мирон шагнул ближе к Ане. Груня резко перехватила руку девушки. Яков уже держал ладонь у ножа. Тихон скользнул в переулок так быстро, что я не успел ничего сказать.

— Не дёргаться, — тихо произнёс я.

Сердце ударило сильнее.

Слишком знакомое ощущение.

Слишком рано.

Но через минуту Тихон вернулся.

Один.

— Кот, — сказал он.

Я выдохнул.

— Кот?

— Рыжий.

Аня посмотрела на меня.

— Вот видишь? Даже коты здесь правильные.

— Очень смешно.

Но я не расслабился.

Кот мог быть котом.

А тень — тенью.

Только вот в моей жизни слишком часто за тенью стоял человек с пистолетом, ножом или очень плохими намерениями.

— Возвращаемся, — сказал я.

— Прогулка закончилась? — спросила Фрося.

— Нет. Просто у нас завтра дорога.

И перед дорогой лучше не давать судьбе лишних шансов.