Я склонил голову.

Елизавета была частью этой страны. Со всеми её победами, ошибками, роскошью, войной, фаворитами, страхами и упрямством. При ней русская армия била Пруссию. При ней Россия стала сильнее. При ней же двор научился слишком многому из того, что вчера чуть не убило государство.

Но мёртвых нельзя унижать ради будущего.

Будущее вообще нельзя строить на унижении.

Я молчал.

И за моей спиной молчала Россия.

Двадцать девятого декабря новый Сенат не праздновал своего рождения.

Он работал.

Старые сенаторы впервые увидели новую рассадку. Одни оказались ближе к столу канцлера, другие — у комитетских столов, третьи — в стороне, но не изгнанными, а поставленными туда, где от них могли быть польза и опыт.

Новые министры старались не показывать волнения.

Не у всех получалось.

Канцлер открыл заседание. Я вошёл, сел и сразу сказал:

— Начинаем.

Первым решением стала особая следственная комиссия по мятежу.

Не суд. Пока следствие.

Шуваловы. Их ближайшие люди. Офицеры, отдававшие приказы. Чиновники, передававшие деньги, письма, ложные распоряжения. Все, кто пытался сделать из смерти Елизаветы лестницу к своей власти.

Вторым — амнистия нижним чинам, введённым в заблуждение. С новой присягой. С проверкой. Без права скрывать правду.

Третьим — проверка гвардейских полков: командиры, списки, оружие, казна, связи, дисциплина.

Четвёртым — усиление охраны казны, арсеналов, почтовых станций, продовольственных складов и архивов.

— Архивов особенно, — сказал я. — Бумага иногда опаснее пистолета. В ней лежат долги, тайные письма, старые обещания и доказательства чужой вины.

Пятым — подтверждение жалованья армии и чиновникам.

На этом пункте некоторые удивились.

— Государь, — осторожно заметил один из казённых советников, — при нынешней путанице в ведомствах…

— Солдат не виноват в путанице ведомств. Чиновник, который держит почту или склад, тоже. Жалованье должно быть выплачено.

— Но средств…

— Найдите.

— Где?

— В казне. В задержанных выплатах фаворитам. В лишних расходах. В займах. В продаже ненужного. В чём угодно, кроме солдатского пайка.

После этого спорить уже не стали.

Шестым решением пошли указы губернаторам и гарнизонам.

О смерти Елизаветы.

О моём воцарении.

О порядке присяги.

О сохранении мира.

О том, что никакой губернатор, генерал, помещик или городской магистрат не имеет права самовольно решать, кто верен престолу, а кто нет.

Седьмым — траурные дни, похороны, порядок в столице.

К полудню я почувствовал, как усталость подступает к затылку тяжёлой рукой.

Но дело только начиналось.

В военном комитете спорили о полках.

— Нельзя выводить из Петербурга больше двух батальонов, — говорил Шереметев. — Город ещё не успокоился.

— И нельзя держать здесь всё, — возражал Суворов. — Иначе каждый новый слух опять станет мятежом. Солдату нужна служба, движение, учение. Не дворцовые окна.

— А если шведы?

— Если шведы, то нам тем более нужны не парадные караулы, а войска, которые умеют идти.

Я слушал их, потом спросил:

— Сколько надёжных армейских частей можно подтянуть к столице за две недели?

Суворов назвал цифры.

Шереметев уточнил дороги, лошадей, состояние обозов.

Я утвердил решение: Астраханский полк и ещё несколько проверенных частей остаются в столичном районе. Часть гвардии выводится на учения и переформирование постепенно, не как наказание, а как обычная служба. Ударная дивизия начинает собираться из гвардейских и армейских частей.

В казённом комитете было хуже.

Там никто не стрелял. Там просто лежали книги.

Толстые. Серые. Тяжёлые.

И в них оказалось столько путаницы, что я почти с уважением посмотрел на прежних казначеев. Надо было иметь талант, чтобы запутать деньги так, чтобы все были уверены: денег нет, хотя они где-то есть.

Ян Шнайдер сидел сбоку как приглашённый советник и сначала молчал. Потом не выдержал.

— Простите, господа, но это не счёт. Это попытка спрятать кошелёк в шкафу, где уже лежит десять чужих кошельков.

Один старый чиновник побагровел.

— Молодой человек, вы не состоите на государственной службе.

— Пока нет. Но считать умею уже сейчас.

Я поднял руку.

— Ян будет участвовать в разборе торговых и кредитных дел. Не как министр. Как человек, который понимает, куда исчезают деньги.

— Государь, — тихо сказал Строганов, — следует составить общую ведомость казённых обязательств. Иначе любое срочное решение будет приниматься вслепую.

— Сделайте.

— На это уйдёт время.

— Сколько?

— Если дадут доступ ко всем книгам — месяц.

— Две недели на первую картину. Месяц на полную.

Строганов кивнул.

Во внутреннем комитете говорили о городе.

О рынках, где цена на хлеб уже поползла вверх из-за слухов.

О трактирах, где ночами спорили о новом императоре.

О почте, через которую могли уйти письма заговорщиков.

О людях, которые всегда появляются после смуты: торговцах страхом, ложными указами, чужими печатями.

Евдокия Долгорукова, сидевшая рядом с Анной, тихо сказала:

— В городе сейчас важнее не то, что говорят, а кто говорит первым. Если первыми будут люди Шуваловых — слух станет оружием.

— Что предлагаешь? — спросил я.

— Не запрещать говорить. Запреты только добавят страха. Но дать городу ясные известия: о трауре, о присяге, о выплатах, о порядке. Через церкви, магистраты, рынки, почтовые станции.

Я посмотрел на неё внимательнее.

Семнадцать лет.

А мыслит уже как человек, который умеет держать город без пушек.

— Хорошо. Подготовь порядок объявлений вместе с комитетом.

Она слегка покраснела, но ответила ровно:

— Исполню, государь.

В следственной комиссии было тяжелее всего.

Там решали не деньги и не полки.

Там решали, где заканчивается страх и начинается измена.

Один офицер подписал приказ, потому что ему солгали о покушении на меня.

Другой знал, что лгут, но испугался отказать.

Третий получил деньги.

Четвёртый сам никого не убил, но передал караул мятежникам.

— Всем одинакового наказания быть не может, — сказал я. — Иначе следствие станет местью, а не правосудием.

— Но мягкость могут принять за слабость, — заметил один из советников.

— Пусть попробуют. Слабость — это когда государь боится судить виновного. Жестокость — когда он боится разобраться.

К вечеру курьеры покидали Петербург один за другим.

На Москву.

В Новгород.

В Ригу.

В Архангельск.

К полкам на западной границе.

К губернаторам.

К гарнизонам.

К людям, которые ещё не знали, что за три дня в столице сменились не только лица у власти.

Сменился сам порядок.

Тридцатое декабря прошло в бумагах.

Я почти не помнил его целиком.

Подписи. Доклады. Споры. Список назначений. Отчёт о раненых. Письмо из одного полка. Ещё письмо. Карта. Разговор с духовенством. Разговор с лекарями. Разговор с Анной, который я потом помнил только по тому, что она заставила меня поесть.

А тридцать первого вечером нас снова собрали в маленькой гостиной.

Без парада.

Без большого двора.

Без музыки на весь дворец.

Столица ещё носила траур. Елизавета Петровна ещё не была похоронена. На площади стояли усиленные караулы. В кабинетах лежали депеши. Где-то по дорогам бежали Шуваловы. Где-то люди уже приносили новую присягу.

Но Новый год всё равно приходил.

На столе стояло немного вина, хлеб, жаркое, пироги, сыр, фрукты, которые каким-то чудом нашлись в дворцовых кладовых. Анна распорядилась, чтобы принесли и нормальную еду для Родиона с его ребятами, а не только придворную красоту на тарелках.

— Потому что от придворной красоты Мирон через час начнёт есть мебель, — пояснила она.

Мирон, услышав это, очень серьёзно посмотрел на резную ножку стула.