— Да. Если они увязнут — поддерживаешь. Если противник попытается уйти через крышу или верхние окна — перехватываешь. Георгий и Малик с тобой.

— А если всё пойдёт по плану? — спросил Дмитрий Кумани.

Михаил поднял на него взгляд.

Очень спокойный.

Очень дологоруковский.

— Тогда у нас появится редкий повод порадоваться.

— Скучно с тобой, Миша, — вздохнул Дмитрий.

— Зато живо.

Анна подошла ко мне и поправила воротник камзола.

Пальцы у неё были тёплые. Взгляд — тревожный, хотя она изо всех сил старалась этого не показывать.

— Не геройствуй, — тихо сказала она.

— Я? Никогда.

— Дан.

— Хорошо. Постараюсь.

Она нахмурилась ещё сильнее.

— Вот это и пугает. Когда ты говоришь «постараюсь», потом обычно приходится чинить дом, корабль или государство.

Я усмехнулся, накрыл её ладонь своей.

— Будь рядом.

— Всегда.

И от этих двух слов почему-то стало легче.

Сенная сторона встретила нас грязью, серым небом и запахом, который трудно было спутать с чем-то другим.

Мокрая солома.

Дешёвый табак.

Кислая брага.

Тухлая рыба.

Плесень.

И человеческая беда, у которой тоже, оказывается, был свой запах.

Петербург вообще был городом странным.

Здесь за блеском дворцов, за гранитом набережных, за балами, мундирами и музыкой всегда скрывалось другое лицо столицы. Дворы, куда не ездят кареты. Узкие проходы между домами. Подвалы, где люди спали вповалку. Низкие харчевни, где можно было продать краденые серьги, чужой пистолет, нож или тайну.

Здесь исчезали без следа.

Пили за чужую смерть.

Продавали детей в услужение.

И не задавали вопросов, если утром возле канавы лежал человек с перерезанным горлом.

Местная Хитровка.

Только холоднее, злее и ближе к самому сердцу империи.

Узкий переулок вывел нас к нужному дому.

Кривой двухэтажный дом выглядел так, словно его пытались строить сразу несколько пьяных мастеров, а потом все они передумали. Штукатурка облупилась. Окна были заколочены кое-как, и ветер шевелил щели в досках. Над входом висела вывеска давно закрытой харчевни — потемневшая рыба с пустыми глазами.

— Весёлое место, — пробормотал Георгий.

Он окинул дом взглядом и через секунду добавил:

— В Грузии у нас такие дома обычно сжигают.

— Не спеши, князь, — спокойно сказал Малик. — Для начала полезно узнать, кто внутри. А уже после решать, что делать с домом.

— Вот потому ты дипломат, а я военный.

— Нет. Я дипломат потому, что люблю жить долго.

Я поднял руку.

Всё.

Разговоры закончились.

На дальнем углу мелькнула фигура в сером кафтане. Один из людей Шереметева. Чуть дальше, на крыше соседнего дома, почти сливаясь с дымоходом, сидел стрелок с длинным ружьём под плащом.

Периметр был закрыт.

Старшие рядом.

Но не вместо нас.

За нас.

Внутри поднялось холодное, ясное напряжение.

Не страх.

Страх придёт потом — когда появится время осознать, что мог не вернуться. Сейчас было не до него.

Сейчас была работа.

— По местам, — сказал я.

И Петербург на короткое мгновение стал тихим.

Будто весь квартал задержал дыхание.

А потом с верхнего этажа с треском вылетела оконная рама.

___________________________________________________________

Первым пошёл Черкасский.

Разумеется, первым пошёл Черкасский.

Он даже не пытался скрывать, что ждал этого момента весь день. Да что там — скорее всего, с той секунды, когда узнал, что намечается штурм преступного дома.

Главная дверь выдержала первый удар тяжёлого бревна.

На втором треснула.

На третьем старая древесина разошлась, выбрасывая в коридор щепки, пыль и давно въевшийся запах сырости.

— Вперёд! — коротко бросил Николай.

Его группа ворвалась внутрь.

Секунда.

Вторая.

Выстрел.

Пороховой дым вырвался наружу через распахнутую дверь.

— Слева! — крикнул Кумани.

— Чисто! — почти сразу отозвался Сергей Ким.

Мы двинулись следом.

Коридор оказался узким, тёмным и низким. Воздух был тяжёлым от плесени, пота, старого дыма и крови — не свежей, а той, которая успела въесться в доски пола и стены.

Под ногами валялись бутылки, тряпки, обломки мебели. Из дальних комнат доносились крики, ругань, звон металла.

Кто-то попытался выскочить из боковой двери.

Семён Рудак встретил его одним коротким ударом в лицо.

Человек рухнул на пол так быстро, словно давно мечтал прилечь и отдохнуть.

— Первый этаж берём! — выкрикнул Черкасский.

Он уже был впереди. Короткий палаш мелькал в его руке, не оставляя противникам времени понять, кто и откуда на них идёт.

Рядом с ним Дмитрий Кумани двигался легче, почти танцуя. Он успевал и отбить удар, и выкрикнуть приказ, и в следующую секунду уже оказаться в другой части коридора.

Сергей Ким шёл молча.

Тяжело.

Надёжно.

Он не делал лишних движений, не кричал, не пытался доказать окружающим свою храбрость. Просто появлялся именно там, где был нужен. Если кто-то пытался прорваться — Сергей вставал у него на пути. И этого обычно хватало.

Из боковой комнаты вылетел крупный мужик с топором.

Георгий шагнул ему навстречу.

Удар.

Звон стали.

Князь отбил топор клинком, врезался плечом в грудь противника и впечатал его в стену. Затем выбил оружие из рук так резко, что топор отлетел к дальней двери.

— Живой! — крикнул я. — Этого живым!

— Да понял я! — зло бросил Георгий.

Сверху, с лестницы, загремели сапоги.

— Данила! Второй этаж! — донёсся голос Михаила.

— За мной!

Мы рванули вверх.

В такие минуты тело работает раньше головы.

Ты не успеваешь думать длинно. Не вспоминаешь красивые слова. Не рассуждаешь о чести, долге и стратегии.

Ты видишь движение.

Опасность.

Выход.

Трое наверху.

Один у перил.

Другой с пистолетом.

Третий — за дверью, почти скрытый тенью.

— Пистолет! — крикнул Малик.

Выстрел ударил в стену рядом с моей головой.

Щепка обожгла щёку.

Гаврила Птахин ответил почти сразу — не в человека, а выше, в балку. Грохот, дым, сыплющаяся древесная труха. Стрелявший отшатнулся, заслонил лицо.

Этого хватило.

Я шагнул вперёд.

Короткий удар рукоятью в лицо.

Поворот.

Нога под колено.

Человек рухнул, выронив оружие.

Дальше — дверь.

За ней кто-то тяжело дышал.

— Открывай! — крикнул я.

Ответа не было.

— Хорошо. Тогда сами.

Семён выбил дверь плечом.

Комната оказалась почти пустой: стол, лавка, два сундука, окно во двор. И парень лет двадцати у стены.

Худой.

Темноволосый.

В порванной рубахе.

Он прижимал короткий нож к горлу одного из бандитов.

Бандит был крупнее его почти вдвое.

Но почему-то выглядел испуганным.

— Не подходите, — бросил парень.

— Мы не к тебе, — сказал я.

— Тогда не мешайте.

— Ты кто?

Он бросил на меня быстрый взгляд.

Не поклон.

Не страх.

Оценка.

— Родион Волхов.

Имя мне ничего не сказало.

Но голос был таким, будто Родион привык, что за ним идут. Или хотя бы слушают.

— А этот? — я кивнул на бандита.

— Знает, где сестра.

— Тогда пусть говорит.

Родион прищурился.

— Не твоё дело, барин.

Вот это уже было интересно.

Я рассмотрел его внимательнее.

Жилистый. Не красавец, но крепкий. На руках — следы тяжёлой работы, старые порезы и мозоли. Одежда бедная, но нож дорогой и ухоженный. Не случайно подобранная железка, а вещь человека, который умеет обращаться с оружием.

И главное — он не дрожал.

Хотя вокруг него были вооружённые дворяне, гвардейцы и люди Шереметевых.

— Твою сестру похитили? — спросил я.

Родион замер.

— Откуда знаешь?

— Потому что ты не за деньгами сюда пришёл. И не ради мести. Мстить ты будешь потом, если останешься жив. Сейчас ты ищешь.