Впереди — дорога.

Справа — жена, рыжая, сердитая на ветер, который опять пытался растрепать ей волосы.

Сзади — армия.

А впереди — Брянск, Курск, Чернигов, Киев. Земли, где когда-то была Русь. Не книжная, не музейная, не нарисованная на карте чужими руками. Живая. Упрямая. Смешанная с болью, войнами, польскими шляхтичами, казацкой вольницей, старой верой, новыми обидами и памятью, которую так просто не выжечь.

До Брянска оставалось около ста пятидесяти вёрст.

Колонна растянулась по дороге далеко, почти до самого горизонта. Конные пехотные роты двигались ровно, без обычной для больших походов ругани и беспорядка. Люди уже привыкли к новому строю: не тащиться сутками в пыли на собственных ногах, теряя силы ещё до боя, а ехать, беречь сапоги, оружие и здоровье.

У каждой роты были свои телеги, запасные кони, обозные, кузнецы, фельдшера. Вдали тяжело покачивались орудийные повозки. Единороги шли под чехлами, но даже так выглядели внушительно.

Армия не должна быть толпой людей с мушкетами.

Армия — это порядок. Еда. Лошади. Колёса. Порох, который не отсырел. Лекари, которые не сбежали. Офицеры, которые понимают, куда идут и зачем.

И ещё — люди, которые верят, что их не бросят.

— Ты опять думаешь так громко, что даже я слышу, — сказала Анна.

Я повернул голову.

Она ехала в тёмно-синем дорожном кафтане, поверх которого был лёгкий плащ. Сабля висела у седла, пистолет — в кобуре. Вид у неё был вполне воинственный, если не считать нескольких рыжих прядей, вырвавшихся из-под шляпы.

— Я молчу, — заметил я.

— Вот именно. Когда ты молчишь с таким лицом, значит, либо придумываешь реформу, либо собираешься кого-нибудь назначить князем.

— Сегодня я никого не назначаю.

— Неправда. Ты уже мысленно назначил.

— Хорошо. Мысленно — да.

Анна усмехнулась.

— И кто следующий?

— Брянск. Трубецкие.

— Достойны?

Я на секунду задумался.

Вопрос был правильный. Не «древний ли род». Не «сколько у них портретов предков». И даже не «умеют ли они красиво кланяться в Петербурге».

Достойны ли.

— Посмотрим, — ответил я. — Титул — это не награда за то, что прадед однажды вовремя оказался рядом с царём. Это работа. Земля. Люди. Дороги. Школы. Полки. Суд. Торговля. И если князь думает, что ему дали город для дохода и красивой подписи… значит, я ошибся.

— Ты слишком часто говоришь «если я ошибся».

— Потому что могу ошибиться.

— Но не любишь.

— Кто же любит?

Анна чуть наклонилась ко мне, понизила голос:

— А ты не боишься?

Я понял сразу, о чём она.

Не о Брянске.

Не о князьях.

О дороге на запад.

О войне, которая уже висела в воздухе, хотя ещё не началась. О людях в польских землях, которые нас ждали, боялись, ненавидели или надеялись использовать. О тех, кто уже пытался убрать меня в Петербурге. И наверняка не оставил эту мысль.

— Боюсь, — честно ответил я. — Но не за себя.

Анна посмотрела на меня внимательно.

— За нас?

— За всех.

Она ничего не сказала. Только протянула руку и на мгновение коснулась моих пальцев.

Потом впереди раздалась команда, колонна начала сворачивать к опушке, и момент ушёл.

Но тепло её ладони осталось.

_____________________________________________________________________________________

2 мая 1762 года

Утро было тихим.

Лагерь ещё только просыпался: где-то стучали котелками, фыркали кони, ругался обозный, которому ночью опять поставили телегу слишком близко к костру. Над поляной поднимался дым, пахло кашей, мокрой кожей и свежим хлебом.

Я сидел на складном стуле у походного стола и смотрел на карту.

Не потому, что без карты не знал, куда ехать.

Просто карта успокаивает.

На ней всё понятно. Реки — синие. Дороги — тонкие линии. Города — точки. Люди не спорят, лошади не хромают, мосты не проваливаются, а враги не прячутся за чужими улыбками.

Родион подошёл бесшумно, хотя был в сапогах и при сабле.

— Государь.

— Родька.

— Есть дело.

— У тебя всегда есть дело. И обычно оно начинается с того, что кто-то опять решил сделать глупость.

— Нынче нет. Нынче дело хорошее.

Он сел прямо на траву, привычно огляделся. Его новгородцы уже выставили дозоры. Мирон стоял у коновязи, будто просто поправлял ремни, Тихон исчез где-то между обозами, Яков лениво чистил пистолет, но так, чтобы видеть и дорогу, и дальний лес.

Родион кивнул на карту.

— Запад рисуешь?

— Запад сам себя рисует. Я только стараюсь не отстать.

— В Новгород заедешь?

Я поднял глаза.

— В Новгород?

— В Новгород, — упрямо повторил он. — После похода. Не сейчас, ясно. Сейчас у тебя тут и Брянск, и Киев, и поляки, и казаки, которым всё нужно объяснить по три раза. Но потом заедь.

Я усмехнулся.

— Не выгонят? А то у вас, новгородцев, старинная забава была. Не понравился князь — посадили на лодку и отправили искать счастье в другом месте.

Родион не улыбнулся.

— Тебя не выгонят.

Вот теперь я перестал шутить.

Он сказал это тихо, но так, как говорят о вещах, которые давно для себя решили.

— Почему ты так уверен?

Родион пожал плечами.

— Потому что ты не спрашиваешь, как город выжать. Ты спрашиваешь, как ему жить. Это разные вещи.

— Города тоже умеют ошибаться, Родька.

— Умеют. Люди вообще часто ошибаются. Только город помнит дольше одного человека.

Я медленно свернул карту.

— Красиво сказал.

— Не я. Старик один у нас говорил. Рыбак. Бородатый, как леший. Всю жизнь на Волхове прожил. Он ещё говорил: «Не бойся города, государь. Бойся тех, кто хочет, чтобы город боялся тебя».

— Умный был рыбак.

— Утонул.

— Родька…

— В шторм. По делу. Не от политики.

Я не удержался и фыркнул.

Он тоже чуть усмехнулся, но сразу снова стал серьёзным.

— Пообещай, что приедешь.

— Обещаю.

— И во Псков тоже.

— И во Псков.

— И в Смоленск.

— Это если получится, но позже - обязательно. Ты решил мне весь западный край распланировать?

— А кто тебе ещё скажет? Эти твои князья? Они тебе будут кланяться, говорить правильные слова и ждать, куда ветер повернёт. А города… города не кланяются. Они смотрят.

Я встал, подошёл к нему и протянул руку.

Родион посмотрел на неё с лёгким недоумением, потом крепко пожал.

— После похода, — сказал я. — Новгород, Псков, возможно Смоленск. Познакомлюсь с людьми. Не через бумаги. Сам.

Родион кивнул.

— Поверь просто. Новгород станет твоей опорой.

— Моей?

— Твоей. И детей твоих. Если не обманешь.

Анна, стоявшая чуть в стороне, тихо сказала:

— А он не обманет.

Я посмотрел на неё.

— Ты так уверена?

— Нет, — честно ответила она. — Но я за тобой прослежу.

— Вот она, настоящая императрица.

— Поздно понял.

____________________________________________________________________________________________________

3 мая 1762 года

Днём остановились на привал у небольшой речки.

Место оказалось хорошее: вода чистая, берег сухой, рядом берёзовая роща, а чуть дальше — широкое поле. Новгородцы мгновенно взяли периметр под контроль, словно родились не в городе, а в каком-нибудь степном дозоре.

Вдали виднелись люди Бек-Черкасского. Сам Александр Александрович ехал с нами и почти не показывался: то исчезал у авангарда, то разговаривал с офицерами, то возвращался с лицом человека, который уже узнал что-то неприятное, но пока не решил, кому именно от этого станет хуже.

Шешковский держался ещё тише.

Я не всегда видел его в лагере, но почти всегда знал, что он где-то есть.

Юсупов-старший тоже был неподалёку, однако у него неожиданно нашлись знакомые среди брянских помещиков и купцов, и он уже второй час вёл с ними беседу под навесом. Судя по лицам собеседников, разговор шёл не о погоде.

А наша молодёжь расположилась на траве.