Борис Шереметев пытался доказать Ефрему, что его конь быстрее любого донского жеребца.

Ефрем лениво смотрел на него, жуя травинку.

— Борис, твой конь быстрый, спору нет.

— Вот!

— Только он это знает. А ты — нет.

Мария Шереметева засмеялась так звонко, что на неё обернулась даже Анна Демидова, раскладывавшая на полотнище какие-то припасы.

— Ты мне завидуешь, — заявил Борис.

— Конечно, — согласился Ефрем. — Всю жизнь мечтал иметь коня, который любит смотреться в лужу.

— Он не любит смотреться в лужу!

— Тогда почему он всякий раз останавливается?

— Потому что умный. Проверяет воду.

— А ты проверяешь, нет ли там твоего отражения.

— Господа, — вмешался Николай Юсупов, — я готов признать обоих животных выдающимися, если это позволит нам наконец поесть.

— Нужны дрова и мясо, — сказал я.

Анна подняла на меня глаза и загадочно улыбнулась.

Она уже поняла.

— Желательно баранина, — добавил я.

Николай Бек-Черкасский вскочил мгновенно.

— Будет.

— Николай, я не приказывал…

— Государь, вы сказали «баранина». Это уже почти приказ.

— А дрова?

— Дрова тоже будут.

Через четверть часа в лагере действительно появились и дрова, и баранья нога, и несколько красных помидоров, которые кто-то предусмотрительно вёз в запасе.

Молодой Черкасский смотрел на всё это с подозрением.

— Государь, ты решил готовить?

— Решил.

— Сам?

— Руками. Не бойся, мир не рухнет.

— Я не боюсь, — сказал он. — Я пытаюсь понять, почему император Российской империи режет мясо ножом на пне.

— Потому что так удобнее.

— В Петербурге тебе для этого подадут стол.

— А в Петербурге мясо будет хуже. Там его сначала обсудят, потом доложат о нём в Сенате, затем назначат ответственного, а к вечеру окажется, что баранина принадлежит какому-нибудь графу и трогать её нельзя.

Анна прыснула.

— Дан, не пугай людей.

— Я не пугаю. Я объясняю устройство государства.

Я нарезал мясо крупными кусками, добавил лук, соль, чуть уксуса, раздавленные помидоры. Всё это быстро перемешал в глубокой миске.

Лев Демидов, наблюдавший за моими действиями, нахмурился.

— Мариновать надо дольше.

— Надо. Если у тебя есть полдня.

— А если нет?

— Тогда надо знать, что делать.

— И что будет?

— Будет шашлык.

— А что это?

— Сейчас узнаешь.

Над костром поставили несколько длинных железных прутьев. Мясо зашипело почти сразу. Жир закапал на угли, дым стал густым, пахучим, с лёгкой кислой помидорной ноткой.

Первые ароматы поползли по поляне.

Потом по лагерю.

Потом, кажется, дошли до самого Брянска.

Из повозок одна за другой начали появляться девушки. Волчицы, как их уже тихо называли солдаты, ехали не в закрытых каретах и не прятались за занавесками. Они объезжали роты, разговаривали с ранеными, проверяли, есть ли у людей чистая вода, сухие бинты, тёплые плащи.

Гвардейцы сначала смотрели на это с недоверием.

Потом привыкли.

Теперь среди солдат ходил шёпот: если сама императрица спросила тебя, как рана, врать нельзя. Она всё равно поймёт.

Анна подошла к костру, посмотрела на мясо.

— Пахнет так, будто ты опять что-то принёс со своей станции.

— Нэйро, между прочим, научила.

— Нэйро научила тебя резать барана?

— Нэйро сказала, что при тепловой обработке белка…

— Всё, — перебила Анна. — Не смей. Я хочу есть, а не слушать про белок.

К нам подошла Мария Шереметева, за ней — Алина Ефремова и Лидия Кумани.

— Что это? — спросила Мария.

— Мясо, — ответил Борис.

— Борис, я вижу, что мясо. Почему оно пахнет так, что я готова забыть о воспитании?

— Потому что государь опять придумал что-то невозможное, — сказала Анна Демидова.

— Невозможное — это когда невозможно, — заметил я. — А это просто вкусно.

Первый кусок сняли с огня через несколько минут.

Я протянул его Анне.

Она попробовала осторожно, прожевала, замерла.

— Ну?

— Это нечестно.

— Что именно?

— Ты не можешь одновременно быть императором, военным, человеком с непонятным прошлым и ещё готовить лучше моих кухарок.

— Могу.

— Наглый.

— Зато накормленный.

К костру подошли старшие.

Юсупов остановился первым, втянул носом воздух и приподнял бровь.

— Государь, я вижу, государственные дела сегодня приняли весьма… мясной характер.

За ним появился Суворов.

Он посмотрел на шампуры, потом на меня, потом на собравшуюся молодёжь.

— Любопытно, — сказал он. — В походе я видел многое. Солдат, спящих в снегу. Генералов, прячущихся от дождя. Французов, бегущих быстрее собственных коней. Но чтобы государь устраивал пир на привале…

— Не пир, Александр Васильевич. Учебное занятие.

— Чему же учимся?

— Быстрой подготовке продовольствия в полевых условиях.

Суворов кивнул совершенно серьёзно.

— Важная наука. Солдат, который сыт, стреляет метче. А офицер, который умеет кормить солдата, стоит двух штабных мудрецов.

— Вот! — сказал я. — Наконец-то меня понимают.

Юсупов взял кусок мяса, попробовал, прикрыл глаза.

— Признаю, — произнёс он. — Ради такого блюда я готов простить государю даже часть его реформ.

— Только часть?

— Остальные надо сначала обсудить за хорошим вином.

— Вот потому ты и вице-канцлер по хозяйству, — сказал я. — У тебя всё начинается с вина, а заканчивается доходами казны.

— Ошибаетесь, государь. Заканчивается всегда людьми. Если люди довольны, они работают. Если работают — торгуют. Если торгуют — богатеют. А если богатеют…

— Платят налоги, — мрачно закончил Ефрем.

Юсупов улыбнулся.

— Именно. Видите, молодой человек, как легко устроена государственная мудрость?

— Не легко, — вмешалась Анна. — Просто вы оба любите объяснять её через еду.

Суворов посмотрел на неё и вдруг усмехнулся.

— Государыня права. Война, политика, дружба — всё проще понять за общим столом. Лишь бы стол был честный.

На несколько секунд стало тихо.

Я посмотрел на людей вокруг костра.

На молодых, ещё совсем недавно знавших друг друга по балам, семейным ужинам и Петербургским разговорам.

На солдат, которые стояли чуть поодаль, делая вид, что заняты своим делом, но всё равно косились сюда.

На Анну, сидящую рядом со мной.

И вдруг понял: вот это и есть начало.

Не титулы. Не указы. Не парады.

Люди, которые готовы сесть рядом у костра. Посмеяться. Спорить. Есть одно мясо. А потом — идти туда, где будет трудно.

__________________________________________________________________________________________________

4 мая 1762 года

На следующий день мы снова были в седле.

Дорога шла среди лесов и перелесков. Где-то справа шумела невидимая река, птицы орали так, будто им платили за каждую трель, а солнце уже припекало по-летнему.

Ближний круг разлетелся по своим ротам.

Михаил Долгоруков был у штабной команды, проверял карты и донесения. Лев Демидов с Петером Крайцером спорили около артиллерийской колонны о креплении лафетов. Николай Бек-Черкасский ушёл к разведчикам. Дмитрий Кумани, как всегда, умудрился завести разговор с обозными о дорогах, реках и местных пристанях, хотя до моря было очень далеко.

Рядом со мной держались Анна и Суворов.

Новгородцы шли по периметру. Не бросаясь в глаза, не изображая из себя героев. Просто делали работу.

— Киев ждёт нас? — спросил Суворов.

— Киев ждёт перемен, — ответил я. — А вот любит ли он нас — это другой вопрос.

— Любовь государства — вещь ненадёжная.

— Зато уважение надёжнее.

Суворов кивнул.

— Чего ждёте от поляков?

Я помолчал.

— Смотря от каких. Польша — не один человек и не один голос. Есть те, кто хочет сохранить старый порядок, потому что в нём им удобно. Есть те, кто боится России. Есть те, кто боится Пруссии ещё больше. Есть люди, которым просто нужны деньги. И есть те, кто устал от постоянной слабости собственной страны.