Но уже учились смотреть в одну сторону.

Суворов подошёл ближе.

— Хорошие люди.

— Сырые.

— Да, — согласился он. — Но живые. А живого человека научить можно. Мёртвого — уже поздно.

— Сколько на подготовку?

— На всё? Годы. На то, чтобы они не мешали друг другу и понимали команды? Месяцы. На то, чтобы пройти до Киева, не рассыпаться, не перегрызться из-за дурного слова и вернуться сильнее? Уже готовы.

Я посмотрел на молодёжь.

Борис Шереметев сиял так, будто его только что назначили командовать всей русской кавалерией. Он старался держаться спокойно, но выдавали глаза — слишком живые, слишком радостные. В них уже была дорога, опасность, победа и будущие рассказы, которыми он станет мучить всех за ужином.

Ефрем держался тише. Спокойнее. Но глаза у него были настоящие, степные — уже в дороге. Он смотрел не на строй, а на расстояние между людьми, на лошадей, на запасные ремни, на положение обозов. Человек, который знает: иногда всё решает не то, как ты дерёшься, а то, сумел ли ты напоить коня и привести людей туда, куда обещал.

Георгий Багратиони стоял прямо, гордо, чуть слишком гордо. Молодость ещё не научила его скрывать желание доказать всем вокруг, что имя предков — не единственное его оружие.

Малик наблюдал молча. Он редко говорил лишнее и всегда замечал больше, чем показывал.

Николай Черкасский едва не подпрыгивал от нетерпения.

Лев Демидов проверял упряжь и лафеты, спорил с артиллеристами, потом сам затягивал ремень, потому что не доверял никому в вопросах, касавшихся металла, дерева и колёс.

Петер Крайцер уже успел о чём-то сцепиться с артиллерийским унтером. Судя по жестам, спор шёл о том, как правильно укрепить колесо на одной из повозок. Унтер был уверен, что знает лучше. Крайцер был уверен, что лучше знает всё.

Иван Иванов просто смотрел на обоз.

Как человек, который первым понял: войну выигрывает не только сабля.

Её выигрывают овёс, сухари, тёплые сапоги, подковы, бинты, колёса, крепкие мосты, своевременные письма и человек, который вовремя заметил, что у третьей роты заканчивается соль.

Я выехал чуть вперёд.

— Господа, — сказал я.

Люди постепенно затихли. Где-то перестала переступать лошадь. Где-то кашлянул солдат и тут же осёкся. Даже ветер, казалось, стал тише.

— Мы едем не завоёвывать Россию. Она уже наша. Мы едем увидеть её. Услышать. Показать, что столица помнит о тех, кто живёт дальше Невы.

Я посмотрел на полки.

На гвардейцев.

На дружинников.

На тех, кто родился у моря, в лесах, у гор, на Волге, в степи, на южной границе и за Уралом.

— Дисциплина будет. Порядок будет. За грабёж — ответите. За насилие над мирными людьми — ответите вдвойне. Мы должны прийти в города так, чтобы люди не прятали детей и хлеб, а выходили к нам сами.

Несколько голов кивнули.

Суворов коротко кивнул тоже.

— Вот это правильно, — сказал он негромко, но услышали многие. — Солдат без порядка — разбойник. А разбойник стране не служит.

Я поднял взгляд на строй.

— Мы идём не за страхом. Мы идём за доверием. А его нельзя взять силой. Его можно только заслужить.

Тишина продержалась ещё мгновение.

Потом по рядам прокатилось:

— Служим России!

Не слишком громко вначале. Но крепко.

Я кивнул.

— Скоро рванём.

И где-то внутри меня уже поднялась знакомая волна.

Дорога.

Движение.

Начало.

Тридцать первого марта мы вышли из Петербурга.

Шесть тысяч человек в нескольких колоннах.

Две тысячи конных гвардейцев.

Почти две тысячи кавалерии императора.

Артиллерия.

Обозы.

Медики.

Кузнецы.

Поварские команды.

Запасные лошади.

Связные.

Карты.

Письма.

Знамёна.

Всё то, без чего армия превращается в толпу, а поход — в бедствие.

На рассвете город ещё спал не до конца. В окнах домов горели огни. На мостовых стояли редкие люди — кто по службе, кто из любопытства, кто просто не смог остаться дома. Петербург умел провожать молча. В нём всегда было что-то северное: сдержанное, настороженное, не слишком щедрое на чувства.

Но когда первые полки двинулись по улицам, когда загремели колёса, зазвенела конская сбруя и протянулись знамёна, люди начали креститься.

Кто-то крикнул:

— Счастливой дороги, государь!

Я поднял руку.

Рядом со мной ехала Аня.

Тёплое дорожное платье, мужской плащ поверх него, меховой воротник, сабля у седла и пистолеты, которыми она уже умела пользоваться лучше многих офицеров. Она не любила, когда ей напоминали об этом. Но и спорить не могла.

— Ты ведь понимаешь, что я не поеду в обозе? — Спросила она утром, ещё до построения.

— Понимаю.

— И не скажешь мне, что там безопаснее?

— Скажу.

Она посмотрела на меня.

— Дан.

— Но ты всё равно не послушаешь.

— Вот именно.

— Тогда зачем спрашивала?

— Чтобы ты не решил, будто я не предупредила.

Я вздохнул.

— Очень заботливо с твоей стороны.

— Я стараюсь.

За нами ехали Орловы.

Григорий, Алексей и Фёдор держались уверенно, даже слишком. Они чувствовали: пришёл их шанс. Новая армия, новый император, новые дороги к славе. Каждый из них по-своему ждал возможности показать, чего стоит.

Один из них пока ещё не знал всего, что ждёт его в Чернигове.

Я покосился на Аню.

Она поймала взгляд и едва заметно улыбнулась.

— Не сейчас, — шепнула она.

— Не сейчас.

Суворов ехал чуть в стороне и, кажется, мог бы выдержать марш без сна, еды и лошади. На нём был простой походный мундир, без лишнего блеска. Он постоянно смотрел по сторонам: на строй, на темп, на обоз, на людей у дороги.

— Александр Васильевич, вы вообще устаёте?

— Государь, устают те, кто идёт без дела.

— Тогда вам не повезло. Дела у нас много.

— Вот и хорошо.

Первые дни дорога была тяжёлой.

Петербургские земли встретили нас талой водой, холодным ветром и грязью, в которой колёса обозов вязли с достойным уважения упорством. Приходилось ставить людей к повозкам, менять лошадей, укреплять настилы у мостков, обходить особенно плохие участки.

Суворов не ругался. Почти.

Он просто смотрел на очередную увязшую телегу так, что возница сам начинал работать вдвое быстрее.

Деревни тянулись вдоль дороги — бедные, деревянные, ещё серые после зимы. Люди выходили к проходящим полкам и долго смотрели. Старики крестились. Дети бежали за конницей, пока их не отгоняли матери. Женщины выносили солдатам хлеб, яйца, иногда молоко.

Мы платили за всё.

Не обещали заплатить потом.

Не записывали в тетрадь до следующего приказа.

Платили сразу.

И я видел, как меняются лица людей, когда им протягивали не приказ, а монету.

Иногда крестьяне не верили. Стояли, смотрели на серебро, потом на солдат, потом снова на серебро.

— Берите, — говорил кто-нибудь из офицеров. — Государев приказ.

И они брали.

Не все улыбались.

Но многие начинали смотреть вслед армии иначе.

Я каждый раз видел одно и то же.

Люди смотрели не на мундиры.

На меня.

Молодой император в седле, без золотой кареты, без десятка церемоний, без стены камергеров и слуг, отделявших его от любой настоящей дороги.

Это значило больше, чем я хотел признавать.

Иногда Аня уезжала в обозы — к раненым, простуженным, к женщинам, ехавшим с частью молодых родов. Иногда возвращалась злая.

— У третьей роты сапоги плохие.

— Уже сказал Демидову.

— У обозных мальчишек нет тёплых рукавиц.

— Уже сказал Фросе.

— Один поручик решил, что может взять у крестьянина овёс без платы.

— Где он?

— Суворов с ним уже разговаривает.

Я помолчал.

— Тогда ему сочувствую.

— И правильно.

На следующий день поручик ехал в самом хвосте колонны, без права командовать людьми и с выражением лица человека, который внезапно понял: императорские слова о порядке не были красивой речью для плаца.