«Ура» быстро проходит.

А «поглядим» — это шанс.

______________________________________________________________________________________________

4 июня 1762 года. Чернигов

Чернигов вырос на горизонте четвертого июня.

Сначала показались тёмные линии леса.

Потом холмы.

Потом древние стены, белые храмы, крыши, дым над домами.

Город стоял спокойно, почти неподвижно, но в этой неподвижности чувствовалось ожидание.

Мы пришли.

Переход длиной почти в месяц остался за спиной.

Люди изменились.

Гвардейцы перестали смотреть на конных союзников как на странную прихоть императора. Казаки привыкли к строю и уже сами ворчали на тех, кто выбивался из порядка. Северяне научились понимать татарские шутки — хотя не всегда признавались, что им смешно. Черкесы перестали спорить с артиллеристами по каждому поводу.

Почти перестали.

Молодые рода уже не просто ехали рядом.

Они становились кругом.

Борис успел увидеть, каково это — отвечать не только за себя. Ефрем стал ещё тише, но люди слушали его без приказа. Георгий научился не бросаться вперёд первым при каждом тревожном крике. Николай Черкасский наконец понял, что терпение иногда требует больше храбрости, чем сабля.

Аня была рядом со мной — усталая, немного бледная после долгой дороги, но упрямо сидевшая в седле.

Я уже дважды предлагал ей отдохнуть в закрытой карете.

Она дважды посмотрела на меня так, что третий раз я не предлагал.

Новгородцы не отставали.

Родька ехал впереди своей малой группы и смотрел на город так, словно уже прикидывал все крыши, ворота, дворы и тёмные переулки.

Волки и волчицы держались рядом.

Суворов был на месте.

Войско входило в Чернигов ровно, без суеты, под знамёнами. Передовые дозоры уже прошли улицы, проверили ворота, площади, подходы к главным зданиям. Офицеры держали людей в руках, но не давили на них лишним криком.

Нам не нужно было показывать страх.

Нам нужно было показывать порядок.

Люди у дороги молчали.

Кто-то держал ребёнка на руках.

Кто-то стоял на крыльце, не снимая шапки.

Кто-то смотрел недоверчиво.

Потом из толпы крикнули:

— Государь приехал!

И словно прорвало плотину.

Зазвонили колокола.

Зашумела толпа.

Кто-то плакал. Кто-то махал шапкой. Кто-то просто смотрел, не веря, что император действительно здесь — не в портрете, не в далёком Петербурге, не в рассказах чиновников.

В седле.

Среди солдат.

Среди своих.

Я поднял руку.

Город отвечал шумом.

Древний Чернигов просыпался.

_____________________________________________________________________________________________

Чернигов был древнее почти всего, что я видел в этой жизни.

Он стоял над Десной тихо, величаво, словно не пытался никому ничего доказывать. Старые соборы поднимались над зеленью холмов. Белые стены, тёмные купола, тяжёлый звон колоколов. Здесь сама земля помнила князей, дружины, междоусобицы, татарский огонь, литовских правителей, польских воевод, казацкие походы.

Город был не просто старым.

Он был упрямо живым.

На площади собрались местные дворяне, духовенство, купцы, ремесленники. Отдельно стояли казаки: не в строю, но плечом к плечу, с оружием, с тем особым выражением лиц, когда человек ещё не решил, друг ты ему или будущая проблема.

Перед ними — князь Михаил Никитич Волконский.

Высокий, сухой, темноволосый, с седой прядью у виска. Потомок древнего рода, который вёл себя спокойно, но в его взгляде не было покорности. И это мне понравилось.

Покорные люди редко бывают полезны.

Они либо боятся, либо ждут момента, чтобы ударить в спину.

Я поднялся на помост.

— Черниговцы!

Колокольный звон постепенно стих.

— Этот город старше многих корон. Он видел времена силы и времена унижения. Его пытались сделать окраиной, заставить забыть собственное имя, собственную память, собственную землю.

Я посмотрел на соборы, на людей, на казаков.

— Не получится.

По площади прошёл гул.

— Отныне Черниговская земля вновь учреждается как Черниговское княжество в составе Российской империи.

Теперь гул стал громче.

— Княжескому роду Волконских предоставляется право именоваться Волконскими-Черниговскими. Князь Михаил Никитич Волконский назначается первым князем-управляющим Черниговской земли.

Волконский вышел вперёд.

— Но, — продолжил я, — пусть никто не ошибётся. Это не подарок для одного дома. Это аванс всему роду. Титул живёт, пока живут служба, верность и развитие земли. Пока князь помнит, что он не хозяин людей, а первый ответственный перед ними и перед Короной.

Я встретился взглядом с Волконским.

— Земля, казна, армия и суд принадлежат Короне. Князь управляет в пределах закона. Наместник следит за единством государства. Земский голова говорит от лица городов и земли. Так будет здесь. Так будет везде.

Михаил Никитич принял грамоту обеими руками.

— Государь, — сказал он, — имя Волконских идёт от старой Руси. От князей, воинов и людей, которые не всегда были мудры, но редко были трусами.

— Хорошее начало.

— Я принимаю титул. И клянусь: не искать в нём личной власти. Служить Чернигову, империи и престолу. Хранить землю. Строить, а не только брать. Учить детей, а не только собирать доходы. И помнить, что род без службы — всего лишь фамилия на старой бумаге.

Я почувствовал, как Анна рядом едва заметно улыбнулась.

— Принято, князь, — сказал я. — Пусть ваши дела окажутся сильнее ваших слов.

После церемонии начались разговоры.

Сначала — с местной знатью.

Там всё было привычно: осторожные вопросы о землях, сборах, судах, рекрутских наборах, правах старшины, церковных владениях. Люди пытались понять, где именно заканчиваются старые порядки и начинаются новые.

Я отвечал спокойно.

Не обещал невозможного.

Но и не позволял им прятаться за красивыми словами.

— Государь, — спросил один из помещиков, сухой человек в дорогом кунтуше, — а что будет с теми, кто уже имеет права и землю по старым грамотам?

— Законно полученное останется законно полученным, пока не противоречит законам Короны.

— А если противоречит?

— Будем разбираться.

— А если человек не согласится?

— Тогда он может спорить в суде.

— А если и с судом не согласится?

— Тогда, вероятно, ему придётся очень долго думать о том, почему он считает себя выше закона.

Юсупов, стоявший рядом, кашлянул в кулак.

Потом подошли казацкие старшины.

Их было пятеро. Старший представился Семёном Петровичем Коровченко, полковым товарищем. Лицо обветренное, ладони грубые, голос спокойный.

— Государь, — сказал он, — люди мои хотят знать: ты нас в солдаты записать хочешь или как?

— Нет.

— А что хочешь?

— Чтобы казаки оставались казаками. Но не были игрушкой в руках каждого, кто пообещает им вольность и чужое золото.

Старшина хмыкнул.

— А вольность ты нам оставишь?

— Какую именно?

Он прищурился.

— Хороший вопрос.

— Потому что вольность одному человеку часто означает беду для другого. Если казак хочет выбирать старшину — это разговор. Если хочет жить по своим обычаям — разговор. Если не хочет, чтобы его судили люди, не знающие местной жизни, — тоже разговор. Но если кто-то под словом «вольность» понимает право не платить ничего, не слушать никого, держать личный отряд и воевать, когда ему захочется, — нет. Такой вольности не будет.

— Значит, всё по-новому хочешь устроить?

— Да.

— А если не получится?

Я посмотрел на него.

— Тогда будем исправлять. Но сидеть и ждать, пока всё само станет лучше, я не собираюсь.

Старшина кивнул.

— В Киеве совет будет?

— Будет.

— Большой?

— Большой.

— И нас позовёшь?

— Вас — обязательно.

Он обернулся к своим.

— Слыхали? В Киев поедем.