— Ты уже брачные планы строишь?

— Нет. Я просто смотрю.

— Опасно, когда ты просто смотришь.

Она рассмеялась и поцеловала меня в щёку.

— Не бойся. Я никого насильно не поженю.

— Уже легче.

— Но если кто-то будет слишком долго думать, я могу немного помочь.

— Вот теперь опять страшно.

В Москву мы выехали в конце января.

Пора была ехать.

Петербург уже принял новую власть. Не весь — слишком рано было говорить так уверенно. Но принял достаточно, чтобы столица работала. Сенат заседал. Комитеты спорили. Курьеры ехали. Полки перестраивались. Шуваловские люди давали показания. Одни искренне, другие — после очень долгих разговоров с Шешковским.

Москва ждала.

И Москва была другой.

Если Петербург смотрел в море, в Европу, в будущее, то Москва смотрела в прошлое. В старые соборы. В родовые палаты. В кривые улицы. В Кремль. В кладбища предков. В память, которую невозможно приказом переписать.

Когда мы въехали в город, я почувствовал это сразу.

Звон колоколов.

Запах дыма, хлеба, лошадей, снега.

Толпы на улицах.

Лица в окнах.

Москва не кланялась так, как Петербург. Она смотрела.

Кто ты?

Откуда взялся?

Настоящий ли?

Достоин ли?

— Непростой город. — Сказал рядом Родион.

— Ты это сейчас очень мягко сказал.

— Я в Москве бывал. Тут если тебе улыбаются — ещё не значит, что не считают дураком.

— А в Петербурге?

— В Петербурге улыбаются, потому что хотят понять, сколько ты стоишь.

— Прекрасно. Значит, у меня две столицы. Одна считает, сколько я стою. Другая — настоящий ли я.

— Зато скучно не будет.

На улицах стояли московские дворяне, купцы, духовенство, ремесленники. Молодые московские щёголи в дорогих кафтанах смотрели на нашу компанию с недоумением.

На молодых князей и графов, которые ехали не в золочёной карете, а рядом с солдатами. На девушек, которые не прятали глаз и умели держаться в седле. На меня — молодого, слишком молодого для многих, императора без привычной придворной тяжести.

— Волки. — Услышал я чей-то шёпот.

— И волчицы. — Ответил другой голос.

Я усмехнулся.

Пусть.

Иногда полезно, когда тебя немного боятся.

Но в городе действительно висело что-то тяжёлое.

Не просто сомнение.

Ожидание.

Словно Москва держала дыхание.

И на третий день это ожидание прорвалось.

Сначала были крики.

Потом толпа.

Потом слова, которые всегда появляются, когда кому-то нужно разрушить власть, не объясняя людям, что будет после.

— Царь ненастоящий!

— Подменили!

— Волки дворец захватили!

— Не наш государь!

Я стоял у ворот Кремля, слушал этот гул.

Толпа была большая. Не вся враждебная. Большинство просто пришло посмотреть. Кто-то испугался. Кто-то поверил чужому крику. Кто-то хотел понять, что будет.

— Не выходи. — Жёстко сказал Шереметев.

— Выйду.

— Государь…

— Если я спрячусь за солдатами, они запомнят только солдат.

— Там может быть стрелок.

— Может.

Аня встала рядом со мной.

— Я с тобой.

— Аня.

— Не начинай. Мы уже это проходили.

Я посмотрел на неё.

На рыжие волосы под тёмной накидкой. На спокойное лицо. На глаза, в которых было и страх, и упрямство.

— Ладно. Но не отходи.

— Не отойду.

Мы вышли.

Без кареты. Без высокого помоста. Просто на ступени.

Толпа шумела ещё несколько секунд.

Потом начала затихать.

Я поднял руку.

— Кто кричал, что я ненастоящий?

Ответа не было.

— Хорошо. Тогда скажу я. Я не буду просить вас верить мне потому, что на мне корона. Корону можно надеть на любого. Я не буду просить вас любить меня за три дня, за неделю, за месяц. Это тоже глупо.

Люди слушали.

— Но я здесь. Перед вами. Не за стеной. Не за пушками. Я не приехал в Москву брать у неё поклоны. Я приехал сказать: Россия не будет игрушкой для тех, кто хочет снова решать всё заговором, чужими руками и чужой кровью.

Кто-то выкрикнул:

— А Рюриковичи?

Я кивнул.

— Рюриковичи — часть нашей истории. И если есть законный наследник, если есть род, если есть правда — мы разберёмся честно. Не тайным ножом. Не убийствами. Не пулями из-за угла.

Толпа зашевелилась.

— А вы кто? — Крикнул кто-то другой.

Я посмотрел прямо туда, откуда донёсся голос.

— Я тот, кто отвечает за страну сегодня. И я не позволю никому превратить Москву в поле для новой смуты.

Тишина.

Потом вдруг Аня шагнула вперёд.

— А я — его жена. — Сказала она громко. — И я не родилась во дворце. Я знаю, что такое, когда за тебя решают сильные люди. Когда считают, что можно отнять твою жизнь, твою волю, твоё имя. Мы не для того пришли сюда, чтобы вам стало хуже. Но если вы сами отдадите свою судьбу тем, кто прячется в толпе и шепчет ложь, — никто вас не спасёт.

Это было сказано просто.

Без придворной красоты.

И именно поэтому сработало.

Я увидел, как меняются лица.

Сомнение не исчезло мгновенно. Так не бывает. Но оно стало другим. Уже не злым. Уже не готовым к драке.

И тогда где-то сбоку щёлкнул кремень.

Я услышал звук раньше, чем понял.

Человек в сером кафтане поднял пистоль.

— Дан! — Крикнула Аня.

Выстрела не было.

Толпа сама рванулась к нему.

Кто-то ударил по руке. Кто-то сбил с ног. Пистоль упал в снег. И через секунду его уже тащили, били, кричали.

— Стой! — Рявкнул я.

Но было поздно.

Толпа не слушала.

Не потому что была жестокой.

Потому что вдруг поняла, что её хотели использовать.

Поняла, что человек с пистолем не пришёл защищать Москву. Он пришёл убить тех, кто вышел к ней без страха.

Солдаты вытащили стрелка живым. Едва.

Шешковский, появившийся как тень, посмотрел на него и тихо сказал:

— Этот говорить будет.

Я не ответил.

Я смотрел на людей.

На московские лица. На снег. На Кремль. На Аню рядом.

И вдруг почувствовал: поверили.

Не все.

Но достаточно.

Новое время не приходит от указа.

Оно приходит в ту минуту, когда люди перестают ждать, что кто-то решит за них, и сами делают выбор.

Последняя ночь в Москве была тихой.

Мы наконец остались одни.

Без советников. Без охраны в соседней комнате — хотя охрана, конечно, была. Без бумаг на столе. Без карт. Без докладов. Без слов «государь», «приказ», «опасность», «следствие».

За окнами лежала Москва.

Древняя. Тёмная. Огромная.

Вдалеке звонил колокол.

Аня сидела на подоконнике, завернувшись в тёплую шаль. Огонь свечей отражался в её волосах, и они казались почти золотыми.

Я подошёл и встал рядом.

— Устала? — Спросил я.

— Очень.

— Прости.

Она повернула голову.

— За что?

— За всё это. За выстрелы. За толпы. За то, что я втянул тебя в историю, которая всё время пытается нас убить.

Аня долго молчала.

Потом взяла моё лицо ладонями.

— Дан. Ты не втянул меня. Я сама пошла.

— Тогда за то, что не остановил.

— А ты бы смог?

Я попытался улыбнуться.

Не смог.

— Нет.

— Вот и я не смогла бы уйти.

Она поцеловала меня.

Сначала мягко. Почти осторожно.

Потом крепче.

И я вдруг понял, как сильно устал держаться. Как сильно боялся все эти дни. Не за себя даже. За неё. За ребят. За Родиона. За каждого, кто поверил мне и теперь стоял рядом.

Я обнял её.

— Я иногда думаю, что не справлюсь. — Тихо сказал я.

— Справишься.

— Откуда ты знаешь?

— Не знаю. — Она улыбнулась. — Но я буду рядом и стану напоминать, что ты не один.

— Это очень сильный довод.

— Я вообще сильная.

— Это правда.

Она прижалась ко мне лбом.

— Только пообещай.

— Что?

— Не станешь холодным. Не превратишься в одного из тех, кто думает, что люди — это просто цифры на бумаге.