— А если поляки пойдут в атаку? Центром?

— Тогда гвардия — встретит. Орудия — встретят. Снайперы — снимут офицеров. Егеря — зайдут с флангов. Но я думаю — не пойдут. Поляки — не дураки. Когда фланги рушатся, никто не идёт в центр. Все — думают, как выйти.

— Суворов кивнул снова.

— Ваше величество, — сказал он, и в его голосе было то, что я ценил больше похвалы: уважение. — Это — чисто.

— Чисто — это половина, — ответил я. — Вторая половина — исполнить.

— Исполним, — сказал Суворов, и это было — обещание.

________________________________________________________________________________________________

Утро. Поле. Поляки — напротив.

Я смотрел в подзорную трубу и видел их строй. Классический, как Суворов и говорил. Пехота в центре — пять тысяч, в двух линиях каре, плотно, ровно, с флагами, с офицерами, с барабанным боем. Орудия — на флангах, по восемь, на позициях, с расчётами. Гусары — по флангам, по две тысячи, в строю, в мундирах, с саблями, с лентами. Красиво. По-польски красиво, с размахом, с шалью, с вызовом.

— Хорошо стоят, — сказал Родька, который стоял рядом и тоже смотрел. — Только зря.

— Почему зря? — спросил я.

— Потому что они думают, что мы встанем напротив и пойдём в лоб. А мы не пойдём.

— Правильно, Родька. Мы — не пойдём.

Родька кивнул и ушёл к своим. Он был — в бригаде, в моей дружине, в той, что пойдёт на орудия. И я знал, что он будет рядом, и это — и успокаивало, и тревожило, потому что Родька рядом — это Родька, который закроет собой, если надо, и я ему этого — не позволю.

Наши — встали. Гвардия — в центре, три полуполка, спешенные, в строю, ровно, чётко. Семёновцы — справа, Измайловцы — в центре, Астраханцы — слева. Две тысячи линейных — за ними, вторая линия. Орудия — на флангах, шестнадцать, по восемь. Снайперы и егеря — выдвинуты, по роте, на фланги, в траву, в кусты, в складки местности.

Фронт стоял. Поляки смотрели — и видели классику. Русская гвардия напротив польской пехоты. Орудия напротив орудий. Лоб в лоб. Как — всегда.

Они не видели казаков. Не видели калмыков. Не видели Преображенцев. Не видели горцев. Не видели бригаду.

А эти — были. Казаки — уже в лесу, уже обходили, уже выходили к тылу. Калмыки — на правом фланге, впереди, на виду, но — не атакующие. Ждали. Преображенцы — за холмом, в траве, лежали. Тысяча человек, в полном снаряжении, с ружьями, с конями рядом, за гребнем. Молча. Неподвижно. Так, как умеет только гвардия — лежать и ждать, когда надо. Горцы — рядом, в складке, триста пятьдесят человек, с кинжалами, с луками, с арканами. Бригада — за гвардейским строем, скрытая холмом и лесом. Полторы тысячи, в пятнадцати дружинах. Конные. Готовые. Ждали — меня.

— Время, — сказал Суворов.

— Время, — подтвердил я.

И началось.

Калмыки двинулись. Две тысячи, на правом фланге, в своем стиле, в том степном строю, который не имеет линий и фронтов, который — как волна, как ветер, как трава. Они выскочили на польских гусар и — остановились. Выстрелили — раз, два. С луков, с дальних дистанций, без цели, для шума. И — отступили.

Медленно. Видимо. Понятно. Ложный отход — старый степной трюк, которому калмыки научились ещё до Чингисхана. Отступаешь, враг преследует, ты заманиваешь, враг нарывается.

Все знают и всё равно покупаются, раз за разом....

Так играли половцы, печенеги, татары, монголы...

Старые привычки и ни чего с ними не сделать

Польские гусары — слева, две тысячи — дрогнули. Я видел, как офицер поднял саблю, как гусары тронули коней, как фронт качнулся. Они хотели. Польская кавалерия — гордость Речи Посполитой, польские гусары — лучшее, что у них есть, и отступающие калмыки — это оскорбление, это вызов, это — «догони, если сможешь».

И они — пошли.

Две тысячи гусар, в атаке, в строю, с саблями, с криком, с лентами. За калмыками. В погоню. Прямо — на холм. Прямо — на засаду.

Я смотрел и считал. Не время — расстояние. Калмыки уходили, гусары догоняли, дистанция сокращалась, и вот — гусары перевалили гребень, и…

— Сейчас, — сказал я.

Преображенцы лежали. Тысяча. В траве, за гребнем, в складке. Неподвижно. Невидимые. Гусары перевалили холм — и увидели уходящих калмыков, и рванули за ними, и проскочили мимо, и…

Залп.

Не в упор — с пятидесяти шагов. Тысяча ружей, разом, по коням. Не по людям — по коням. Грохот, дым, крик — не человеческий, лошадиный. Передние ряды гусар рухнули, кони падали, всадники летели через головы, налетали на собственные ряды, те — на следующие, и через пять секунд атака, которая была атакой, стала — хаосом.

Преображенцы перезаряжали. Спокойно. Ровно. Как в учении. Второй залп — через двадцать секунд. Снова по коням. Снова — грохот, дым, крики. И гусары, которые ещё держались в седле, оказались в аду: кони падают, кони мечутся, кони кричат, всадники — на земле, в тяжёлых мундирах, без коней, без строя, без понимания, что произошло.

И тут — горцы.

Триста пятьдесят человек, из складки, с флангов. Молча. Быстро. Как тень. Кинжалы — в руки, арканы — в руки, луки — натянуты. Они не резали — они окружали. Горцы — это не резня, это — кольцо. Аркан на всадника, кинжал — к горлу, но не режет, а — прижимает. «Лежи. Не двигайся. Живой будешь». На нескольких языках — на польском, на русском, на горском, на языке жестов, который понимают все.

И — конец. Гусары, которые были в атаке, которые были — две тысячи — стали: половина на земле, без коней, окружённая горцами. Половина — отступала, в панике, без строя, без офицеров, назад, к своим. А Преображенцы — уже на конях. Минута. Пятьдесят секунд. Ружья — в кобуры, сабли — наголо, кони — из-за гребня, и — тысяча гвардейцев в седле, свежая, готовая, и гусары, которые отступали, увидели это — и побежали.

Левый польский фланг — рухнул. Не от атак — от собственного порыва. Гусары сами налетели, сами потеряли коней, сами оказались в кольце, сами — побежали.

— Левый фланг, — Суворов кивнул. — Чисто.

— Теперь — правый, — ответил я.

Правый фланг — польские гусары, вторые две тысячи, которые видели, что произошло слева. Они не бросились в погоню — они были осторожнее, умнее, но — они видели. И они — замерли. Не атаковали, не отступали — стояли и ждали, потому что не понимали, что произошло, а когда не понимаешь — лучше стоять.

А я — не стал ждать.

— Бригада — вперёд, — сказал я.

И мы пошли.

Холм, за которым мы стояли, остался позади. Бригада — полторы тысячи, в пятнадцати дружинах, в рассыпном строю, не в линии, не в клине — в том имперском построении, которое не имеет формы, которое — как вода, которое течёт туда, где есть щель. Мы обошли правый фланг польской пехоты, который был открыт, потому что гусары справа замерли и не прикрывали, и понеслись — к орудиям.

Я — впереди. Да, я. Не потому, что герой, а потому, что это — мой план, моя бригада, моя ответственность, и я не посылаю людей туда, куда не пошёл бы сам. Родька — рядом. Степан — рядом. Яков — рядом. Новгородцы — вокруг, и я знал, что Родька не отстанет ни на шаг, и Степан прикроет, и Яков — снимет того, кого надо, и Феврония — нет, Феврония была с Анной, в тылу, и я был за это — спокоен.

Польские орудия — на правом фланге, восемь стволов, на позиции, с расчётами. Они нас увидели — поздно. Слишком поздно. Бригада шла быстро, конная, в рассыпном, и мы были — не там, где они ждали. Они ждали — в центре, лоб в лоб. А мы были — сбоку.

Снайперы — первыми. Двенадцать человек, из моей бригады, со штуцерами — и они сняли офицеров. Не солдат — офицеров. Тех, кто командовал, кто наводил, кто давал приказ. Четыре выстрела — четыре тела. Расчёты замерли, без команд, без наводчиков.

И — гранаты. Бригадные гранатомётчики — тридцать человек, с запальными гранатами, — и орудия накрыло. Не заряды, не порох — орудия. Грохот, дым, крики, и из восьми стволов четыре — перевёрнуты, два — повреждены, два — целы, но расчёты — бегут.

— Не добивайте! — крикнул я. — Не добивайте! Берём — живыми!