Я говорил спокойно. Без громкого пафоса.

Пафос — плохая замена делу.

— Нам нужны люди, которые умеют больше, чем красиво держаться в гостиной. Нужны те, кто понимает историю, законы, военное дело, хозяйство, языки, медицину, корабли, заводы, карты. Мужчины и женщины. Вместе.

На слове «женщины» несколько старших дам чуть выпрямились.

А девушки посмотрели на меня уже совсем иначе.

— Я предлагаю начать занятия, — сказал я. — Не как в школе. И не как скучную обязанность. А как подготовку. Фехтование. Верховая езда. Тактика. История. География. Языки. Медицина. Управление хозяйством. Немного наук. Немного механики. Всё, что может однажды пригодиться.

— Всем вместе? — спросила Евдокия.

— Всем.

— И девушкам тоже? — уточнила Алина.

— Особенно девушкам.

Аня улыбнулась так, что я понял: вечером мне обеспечена награда.

Или наказание.

Возможно, оба варианта сразу.

Прокофий Демидов первым ударил ладонью по подлокотнику кресла.

— Вот это правильно! — заявил он. — Наконец-то не танцы одни да французские ужимки. Лев, слышишь? Будешь объяснять, как железо делается. И не вздумай мяться.

— Я не мну́сь, — спокойно сказал Лев.

— Вот и хорошо.

— Заводы — дело серьёзное, — заметила Матрёна Антиповна. — Но девочек можно учить и учёту. Запасам. Лазаретам. Управлению людьми.

— Можно, — кивнул я. — Нужно.

— Я дам учителей истории и права, — произнёс Долгоруков.

Михаил посмотрел на отца быстро, почти удивлённо.

Тот заметил.

— Что? — спросил Василий Михайлович.

— Ничего, отец.

— Тогда не смотри так, будто я только что разрешил тебе взять штурмом Сенат.

— Я не…

— Пока не разрешил.

Юсупов усмехнулся.

— Я могу найти хороших преподавателей языков. Французский, немецкий, турецкий. Возможно, персидский, если молодые люди проявят терпение.

Я едва не усмехнулся собственной мысли.

До Ивановых, Бакихановых, Кимов, Шнайдеров, Крайцеров, Кумани и Багратиони ещё нужно было дойти. Они были там — на юге, на севере, на дальних берегах. Будущие круги будущей Империи.

Но начинать надо было здесь.

С семерых.

— Фехтование и верховую езду я возьму на себя, — сказал Черкасский.

— А я добавлю казачью науку, — произнёс Ефремов. — Как в поле жить, как людей вести, как не теряться, когда приказа нет, а делать надо.

— Это полезнее многих книжек, — заметил Шереметев.

— Книжки тоже нужны, — спокойно сказал Строганов. — Без них человек умеет побеждать в одном бою и проигрывает десять лет спустя.

Он посмотрел на молодёжь.

— Я могу заниматься картами, дорогами, устройством губерний, торговыми путями. Объяснить, почему одна пристань иногда важнее красивого дворца, а хороший мост — ценнее десятка речей.

— А я дам доступ к мастерским, — добавил Демидов. — Не просто картинки смотреть. Пусть сами попробуют. Поймут, как сталь куется, почему пушка лопается, откуда берётся цена ружья и зачем армии нужны не только герои, но и сапоги.

— Вот это правильно, — поддержал Ефремов. — Герой без сапог далеко не уйдёт.

— Особенно зимой, — сказал Борис.

— Особенно зимой, — подтвердил его отец.

Анастасия Долгорукова перевела взгляд на меня.

— Вы понимаете, Даниил Петрович, что, предлагая это, вы создаёте не просто кружок для молодых людей?

— Понимаю.

— А что создаёте?

Я посмотрел на Аню.

Она стояла рядом. Маленькая, рыжая, упрямая. Моя жена. Моя любовь. Мой якорь во всех мирах, где я успевал найти её.

Потом я посмотрел на юношей и девушек.

Таких разных.

Будущих воинов, врачей, дипломатов, строителей, управленцев.

— Круг людей, которые однажды смогут отвечать за страну, — сказал я.

В тишине звенело что-то большее, чем слова.

Шереметев медленно поднялся.

— Хорошо, — произнёс он.

И это «хорошо» прозвучало почти как приказ.

— Начинайте.

Позже, когда гости уже разъезжались, молодёжь ещё долго не расходилась.

Борис требовал реванша.

Николай Черкасский доказывал, что в следующий раз не даст мне пространства для манёвра.

Лев спрашивал, действительно ли я понимаю что-то в кораблях.

Александр хотел узнать, какие именно карты я считаю полезными.

Михаил молчал больше остальных, но я видел: он уже строит в голове схему занятий, расписание, порядок.

Евдокия тихо говорила с Аней.

Мария и Алина обсуждали лошадей, но быстро перешли на тему раненых и полевых лазаретов.

Анна Демидова спрашивала, какие припасы нужны в долгой дороге.

Варвара Строганова попросила показать ей карту северных морей.

Елизавета Юсупова говорила о музыке так, будто музыка тоже может быть частью большой работы.

Елизавета Черкасская слушала всех и почти не вмешивалась — но я заметил, что рядом с ней почему-то не вспыхнул ни один спор.

Хорошая способность.

Очень хорошая.

— Они тебе нравятся? — тихо спросила Аня.

— Да.

— Даже Борис?

— Особенно Борис. Такие люди иногда создают беду. Но без них никто не идёт в атаку, когда страшно.

— А Михаил?

— Будет строить планы.

— Николай Юсупов?

— Договариваться.

— Черкасский?

— Лезть туда, куда нормальные люди не полезут.

— Лев?

— Спасать всех, когда у остальных закончатся пушки, мосты и еда.

— Строганов?

— Делать так, чтобы через десять лет у нас были пушки, мосты и еда.

— Ефрем?

— Напоминать всем, что люди — не цифры в бумагах.

Аня задумалась.

— А девушки?

Я посмотрел на них.

— Девушки будут держать всё то, без чего мужчины очень быстро превращают любую победу в красивую катастрофу.

Она тихо засмеялась.

— Хорошо сказал.

— Я иногда умею.

— Немного?

— Очень немного.

Она ткнула меня пальцем в бок.

— Неисправим.

— Ты же знала, за кого выходила.

— Конечно знала.

И в её голосе было столько тепла, что я на секунду забыл про двор, заговоры, престол, Елизавету, Петра Фёдоровича и всю огромную, тяжёлую историю, которую нам предстояло сдвинуть.

Домой мы ехали поздно.

Петербург за окнами кареты был тёмным и мокрым. Фонари дрожали в лужах, редкие прохожие кутались в плащи, на мостовой глухо стучали копыта.

Аня сидела рядом, положив голову мне на плечо.

Мы молчали.

Не потому, что говорить было не о чем.

Наоборот.

Слишком много было сказано за один вечер.

Слишком много началось.

Когда карета остановилась у нашего дома, я первым вышел, подал ей руку. Она посмотрела на меня снизу вверх и вдруг не отпустила ладонь.

— Дан.

— Что?

— Ты сегодня был счастлив.

Я подумал.

— Да.

— Когда дрался?

— И тогда.

— Когда говорил со старшими?

— И тогда.

— Когда смотрел на молодых?

— Особенно тогда.

Она кивнула.

— Я тоже.

Мы поднялись в комнаты почти бесшумно. Слуги уже разошлись, свечи в спальне горели мягко, за окнами шуршал ночной дождь.

Аня сняла перчатки, положила их на стол. Потом повернулась ко мне.

Несколько секунд мы просто смотрели друг на друга.

Слишком много лет.

Слишком много миров.

Слишком много раз судьба пыталась разорвать нас, разбросать, отнять, заставить потерять друг друга.

И каждый раз мы находили путь.

— Соскучился? — тихо спросила она.

Я кивнул.

— Очень.

Она улыбнулась. Не весело. Нежно.

— Я тоже.

Потом подошла ближе.

— Давай, пока есть время.

Я обнял её, прижал к себе, вдохнул запах её волос.

— У нас всегда будет время, — прошептал я.

— Обещаешь?

— Обещаю.

Она подняла лицо.

И дальше слова стали уже не нужны.

За окнами шумел Петербург. Жил своей тревожной, большой, опасной жизнью. Где-то решались судьбы армий. Где-то писались письма. Где-то люди уже готовили заговоры, ещё не зная, что история начала уходить у них из рук.