— Николай Александрович, — говорил наставник по военному делу, — вы должны понимать, что лёгкая конница без дисциплины превращается в толпу.

— А без скорости она превращается в мишень. — Немедленно отвечал Черкасский.

— Скорость не отменяет приказа.

— Приказ не должен отменять разум.

И ведь не поспоришь.

Лев Демидов сначала казался самым молчаливым из нас. Высокий, сильный, светловолосый, с тяжёлыми ладонями человека, который, несмотря на дворянское происхождение, не боится настоящей работы. Но стоило на занятии появиться чертежу, пушечному лафету, схеме моста или расчёту веса груза, как он менялся.

Однажды учитель физики показывал нам простую модель блока и рычага.

— С помощью этого устройства, — сказал он, — один человек может поднять груз, который без него не сдвинут и пятеро.

Лев посмотрел на механизм, потом на нас.

— Значит, главное не сила.

— А что же? — спросил учитель.

— Понять, куда приложить силу.

И вот тут я уже не удержался.

— Лев, ты сейчас сказал не про блок.

Он посмотрел на меня спокойно.

— Нет, Дан. Я как раз про блок.

Александр Строганов не спорил почти никогда. Он записывал. Слушал. Спрашивал ровно столько, сколько требовалось. И к вечеру у него уже была таблица: сколько времени заняло каждое занятие, где мы теряли силы, какие упражнения повторялись, кто лучше воспринимал материал утром, а кто после обеда.

— Ты что, нас изучаешь? — спросил его Ефрем.

— Конечно.

— Как лошадей?

— Нет. Лошади проще.

Ефрем расхохотался так громко, что Варвара Строганова, сидевшая неподалёку с картами, даже подняла голову.

Сам Ефрем был будто создан для движения.

На лошади он оживал. В седле становился легче, точнее, спокойнее. На плацу, где другим требовалось думать о посадке, поводе, повороте корпуса, он просто ехал — и конь слушался его так, словно они заранее договорились обо всём важном.

— Конь не любит, когда ты боишься, — сказал он мне однажды.

— Люди тоже не любят.

— Люди хуже. Конь хотя бы не врёт.

— Вот поэтому тебе на Дону хорошо.

Ефрем глянул на меня из-под тёмных бровей.

— Мне везде хорошо, где человек отвечает за слово.

Девушки не отставали.

Поначалу взрослые смотрели на их занятия с осторожностью. Особенно на клинки, верховую езду и стрельбу. Но Аня Шереметева держалась так, будто вопрос уже решён.

— Если на дом нападут, — сказала она отцу, — вы предпочитаете, чтобы мы сидели в углу и ждали, пока нас спасут?

Пётр Борисович Шереметев посмотрел на дочь долго.

— Я предпочитаю, чтобы на дом никто не нападал.

— Это хорошее желание. Но оно не отменяет ножа.

Варвара Алексеевна тогда прикрыла улыбку веером.

А Пётр Борисович медленно кивнул.

— Учитесь. Но с головой.

— С головой — это к Дану, — сказала Аня. — А с ножом — ко мне.

Я стоял рядом и делал вид, что меня это не касается.

Евдокия Долгорукова на занятиях почти не повышала голоса, но запоминала всё. Она видела, кто устал, кто злится, кто старается казаться лучше, чем есть. И иногда одним тихим замечанием ставила человека на место точнее, чем строгий наставник.

Мария Шереметева была быстрой, искренней и совершенно не умела смотреть, как кто-то страдает. Когда на тренировке Борис рассёк ладонь о рукоять учебной сабли, она первая бросилась к нему с тканью и водой.

— Ничего страшного, — бодро сказал брат.

— Конечно, ничего. Ты только кровь по полу не разливай. А то Анна Демидова тебя заставит самому всё вытирать.

— Я заставлю. — Невозмутимо подтвердила Анна Демидова.

Борис побледнел сильнее, чем от раны.

Елизавета Юсупова стреляла не хуже многих парней. Не быстро, не резко — зато спокойно. Она долго смотрела на мишень, потом поднимала пистолет, делала вдох, выдох и почти всегда попадала туда, куда хотела.

— Вы не боитесь выстрела? — спросил у неё наставник.

— Боюсь. — Ответила она. — Но я не хочу, чтобы страх решал вместо меня.

Елизавета Бекович-Черкасская была похожа на брата только гордостью. В остальном — совсем другая. Там, где Николай шёл напролом, она сперва смотрела, слушала, искала слова. Но если её пытались задеть или унизить, в её голосе появлялся такой холод, что даже Борис Шереметев предпочитал не шутить.

Анна Демидова умела организовывать всё.

Через три дня после начала занятий она уже знала, сколько учебных сабель требует ремонта, сколько ткани ушло на перевязки, где в саду после дождя скользко, сколько пороха осталось для стрельбы и почему кухарка недовольна тем, что молодые дворяне едят вдвое больше прежнего.

— Потому что вы тренируетесь вдвое больше прежнего, — сказал я.

— Это не ответ, Дан. Это причина.

— А разница?

— Причина объясняет. Ответ решает.

Я покосился на Аню.

— У нас тут опасная компания собирается.

— Ты только сейчас это понял?

Алина Ефремова скакала так, будто родилась в седле. Она была прямая, резкая, живая. На балу она могла выглядеть как настоящая барышня, но стоило выехать за город — и вся её душа уходила в ветер, траву, лошадиный бег.

Варвара Строганова, младшая среди нас, сначала старалась не показывать, как ей тяжело. Но после первого занятия по стрельбе руки у неё дрожали от отдачи.

Я заметил это и хотел предложить отдохнуть.

Но она подняла на меня упрямые глаза.

— Я ещё раз попробую.

— Варя, никто не требует…

— Я знаю. Поэтому и попробую.

Она выстрелила второй раз.

Пуля ушла ниже мишени, но уже не так далеко.

Варя медленно выдохнула.

— Вот теперь лучше.

Я улыбнулся.

— Вот теперь — да.

Через две недели стало ясно: просто учиться мало.

Нужна проверка.

Не для того, чтобы унизить кого-то. Не чтобы расставить отметки и решить, кто умнее. А чтобы каждый понял: знания — это не красивые слова на бумаге. Это то, что остаётся с тобой, когда времени мало, руки грязные, рядом люди ждут решения, а ошибка может стоить дорого.

Я предложил устроить тесты.

Старшие заинтересовались сразу.

Молодые — не все.

— Тесты? — переспросил Борис. — Это что, опять бумага?

— Будет и бумага.

— Дан, у тебя талант превращать хорошее утро в плохое.

— А ещё будут клинки, лошади, пистолеты и задания на скорость.

Борис оживился.

— Вот. С этого и надо было начинать.

— Но сначала бумага.

— Ты безнадёжен.

Тесты начались на рассвете.

Нас разбудили раньше обычного. Завтрак был коротким: хлеб, масло, сыр, яйца, чай. Потом всех развели по комнатам.

Первым шёл блок точных наук.

На столах лежали листы с задачами: рассчитать расход пороха, определить, сколько телег потребуется для перевозки продовольствия, понять, выдержит ли мост заданную нагрузку, выбрать угол для простейшего артиллерийского выстрела.

Лев Демидов работал спокойно, не торопясь. Михаил быстро писал, потом перечитывал, хмурился и снова исправлял. Александр Строганов сперва составил план решения, и только потом начал считать.

Борис Шереметев первые пять минут смотрел на задачу про мост так, словно мост лично его оскорбил.

Потом вдруг наклонился над листом, задвигал пером и через четверть часа поднял глаза.

— Дан.

— Что?

— Если я правильно понял, то этот мост рухнет.

— Почему?

— Потому что тот, кто его строил, решил сэкономить на опорах.

Я посмотрел на расчёт.

Он был прав.

— Видишь? — сказал я.

— Не радуйся. Я всё равно не люблю мосты.

Потом были история и география.

Нужно было не только назвать даты, границы, реки и города. Нужно было объяснить, почему Пруссия держится так долго, хотя уже истощена войной. Почему Кольберг важен. Почему Балтика — не просто море, а дорога, деньги, армия и политика одновременно. Почему Крым нельзя брать одним ударом, не имея флота, дорог, припасов и договорённостей с людьми, живущими по ту сторону степи.