Алина Ефремова сидела на лошади лучше половины парней, и парни это знали и не спорили. Алина вообще была из тех, с кем лучше не спорить — не потому что злится, а потому что всё равно окажется права.

Софа Шнайдер поглядывала по сторонам с хитринкой, которая заставляла людей рассказывать ей больше, чем собирались. Софа — ходячая разведка, только милая. Самая опасная разновидность.

Лизхен Крайцер ехала с безупречной осанкой, и, кажется, даже конь под ней старался держаться правильнее. Лизхен — человек, рядом с которым хочется выпрямить спину. И почистить сапоги. И, может быть, выучить немецкий.

Лидия Кумани что-то тихо напевала, и её голос, низкий, тёплый, успокаивал лошадей. И не только лошадей. Лида — редкий человек, от которого становится теплее просто от присутствия.

Тамара Багратиони держалась с величавостью, которая была не маской, а природой. Тамара не играла принцессу — она ею была. По факту рождения, по факту воспитания, по факту существования.

Лейла Бакиханова ехала молча, и в её молчании была глубина, которую невозможно прочитать. Лейла — книга на языке, которого ты не знаешь, но хочешь выучить.

Инга Ким смотрела на город, и в её глазах была тихая тоска: интересно, но — далеко от дома. Инга всегда так смотрела на новые места. Она была из тех, кто идёт вперёд, но оглядывается.

Мария Иванова смотрела прямо перед собой с тем спокойствием, которое бывает у людей, знающих: что бы ни случилось — они устоят. Маша — корень. Не ветка, не лист — корень. Всё держится на таких, как она.

Все они — волки и волчицы, как звали их между собой — четырнадцать родов, младшее поколение. Несколько месяцев назад — знакомые. Сейчас — семья. Ссорились, мирились, смеялись, молчали, перебрасывались репликами, и в каждом голосе уже слышалось напряжение: впереди не просто город. Впереди — момент, после которого всё изменится. Опять.

Я оглянулся. За спиной у меня и Анны шла имперская бригада — восемь батальонов гвардии на конях. Преображенцы, семёновцы, измайловцы, астраханцы. Три тысячи шестьсот сабель — дворяне и бастарды, крепкие, мотивированные, с детства в седле. Люди, для которых война — не профессия, а образ жизни. Они не нервничали. Они работали.

Ударная гвардейская дивизия. И ещё дальше — весь корпус: казаки, калмыки, черкесы, гусары, драгуны, кирасиры, пехота с артиллерией. Двадцать тысяч человек. Двадцать тысяч — это много. Двадцать тысяч — это когда земля дрожит не от страха, а от веса. Ритм — глухой, ровный, мощный — выбивал марш, и этот марш был слышен за версту. Пыль стояла столбом, и в ней мелькали трубы, знамёна, штыки, сабли, единороги на лафетах. Всё двигалось — стройно, чётко, как механизм, каждый элемент которого знал своё место. И не ломался, потому что смазан, выверен и потому что тем, кто его собирал, было не всё равно.

И впереди всего этого — я. И рядом — Анна.

— Ну, — сказал я, не оборачиваясь. — Красиво?

— Красиво, — ответила Анна. Без иронии. Без шутки. Тихое, настоящее восхищение. И добавила: — Мы — красивые.

И это было правдой. Не мы — красивые. Всё это: полки, знамёна, кони, пыль, солнце — двадцать тысяч человек, которые шли по дороге, и каждый верил, что идёт куда нужно. И впереди — город, который ждал.

Когда мы въехали в Минск, город замер.

Люди высыпали на улицы — все: мужчины, женщины, дети, старики. Разинув рты. На эту процессию: впереди — император и императрица, молодой, темноволосый, гибкий, и рыжая, невысокая, с горящими глазами. Рядом со мной — Суворов, небольшой, жилистый, с лицом, высеченным из дерева, и взглядом, который видел дальше, чем глаза. Александр Васильевич не смотрел на город. Он смотрел на дороги вокруг города — где можно зайти, где можно выйти, где удобнее ставить артиллерию. Суворов был из тех людей, которые входят в чужой дом и первым делом ищут, где у него стены тоньше. Не потому что собирается ломать — просто чтобы знать.

Юсупов старший — сдержанный, точный, каждое слово на весах. Николай Борисович ехал так, будто ничего особенного не происходит, но я знал: в его голове сейчас складывается бюджет предстоящей компании. В золотых. С копейками.

Бек-Черкасский — седой, с лицом, изрезанным шрамами и годами. Глаза, которые видели больше, чем все карты мира. Михаил Илларионович смотрел на толпу и, я уверен, видел в ней не лица, а потенциальные полки. «Вот эти двое — в пехоту. Тот, на костылях — в обоз. А вот этот, с топором, — в инженеры».

Шешковский — тихий, незаметный. Но с таким взглядом, от которого хотелось отвести глаза. Тимофей Степанович ехал в тени, как всегда, и я был уверен: к вечеру он будет знать о Минске больше, чем местный староста. И больше, чем местный староста хотел бы, чтобы кто-то знал.

Анна — чуть сзади, но не в тени. Её рыжие волосы были видны издалека, как маяк, и люди смотрели на неё с тем выражением, которое появляется, когда видишь что-то неожиданное и прекрасное. И ещё — с облегчением, потому что императрица с рыжими волосами и живыми глазами — это не польская пани в чёрном. Это — другое.

Ближние вернулись в бригаду — к своим дружинам. Свои люди, свои места.

А меня с Анной окружали новгородцы — плотным кольцом. Ушкуи отслеживали каждый взгляд, каждое движение в толпе, каждый шелст, каждый шорох. Родька Ушкуй ехал чуть левее и позади, и его глаза — цепкие, тёмные, ничего не упускающие — скользили по окнам, по крышам, по переулкам. Он не смотрел на город. Он смотрел на угрозы. И его ребята — Мирон, Тихон, Степан, Яков — делали то же, каждый со своего сектора. Не переговаривались, не подавали знаков. Работали — тихо, чётко, без лишних движений. Как работают люди, для которых это не работа, а природа.

А мы ехали, и город наплывал.

Улицы Минска — узкие, мощёные булыжником, с домами, которые жались друг к другу, как мокрые собаки. Белорусские хаты, польские каменные дома, церковные маковки, католические костёлы — всё смешалось, и в этом смешении была своя, не русская, не польская, а — местная, минская красота. Запахи — хлеб, навоз, дым, пиво, кожа, древесина — ударили в нос.

Анна рядом чуть поморщилась. Потом принюхалась. Потом — улыбнулась.

— Пахнет как в Чернигове, — сказала она тихо. — И как в Киеве. И как в Бресте. Всё одно и то же. Хлеб и навоз.

— Это запах жизни, — ответил я.

— Я привыкла, — сказала она. — Уже полтора месяца привыкаю. С лёгким нажимом на «привыкаю», из которого следовало: «но не сказала, что люблю».

Люди смотрели. Не кричали, не аплодировали, не бросали цветы. Просто смотрели. В их глазах было всё — и страх, и любопытство, и надежда, и недоверие. И, где-то глубоко, у тех, кто постарше — узнавание. Не меня узнавали. Россию. Ту, которая была здесь раньше, до поляков, до унии, до всего. Ту, о которой рассказывали бабки, о которой пели песни, о которой молились в церквях, ещё не переделанных в костёлы.

Поляки исчезли. Растворились, будто их и не было. Ушли на запад, к Варшаве, к королю, к безопасным городам. Без боя, без выстрела — просто ушли. И в этом уходе было что-то позорное и что-то честное. Они знали, что не удержат. И не стали делать вид, что могут. Честно. Позорно, но честно.

Город ждал.

Площадь встретила нас тишиной — той особенной, когда тысячи людей одновременно задерживают дыхание. Не тишина пустоты. Не тишина страха. Тишина ожидания. Когда все замолчали не потому, что нечего сказать, а потому, что ждут, что скажет кто-то другой. И этот кто-то — я.

Я остановился. Спешился. Анна — рядом, легко, привычно. Она спрыгнула с лошади так, будто делала это каждый день всю жизнь. Что, в сущности, так и было.

Серые камни мостовой — потрескавшиеся, выщербленные, по ним ходили поколения. Тёмные окна — занавески отодвинуты, лица в тени, глаза блестят. Фасад ратуши — тяжёлый, с колоннами, с башенными часами, которые давно остановились. Часы, которые показывают то, что было, а не то, что есть.

И — лица. Сотни.

Старик с бородой, седой, как лунь, в длинном кафтане, с посохом — стоит впереди, и в его глазах слёзы. Не от страха, не от радости — от чего-то, чему нет названия, но что живёт в людях, которые дождались. Дождали. Я заметил, что у него подбитая нога — давно, небрежно, перевязанная чистой тряпкой. Он хромал к нам, наверное, с рассвета. Чтобы стоять впереди.