— Русы, — тихо сказал один из старшин. Не со страхом — с узнаванием. Память помнила. Новгородцы, ушедшие на восток, растворившиеся в казачестве, в Сибири, в степи — и вот они здесь, в Минске, в зале ратуши. Парни, в которых старшина увидел не поляков, не литвинов — своих. Не по крови — по сути.

Разговор шёл неторопливо. Юсупов старший говорил мягко, обволакивающе, каждое слово — мёд, но за мёдом — сталь. Он не давил, не торопил, не требовал. Он — объяснял. И старшины слушали, и постепенно их спины расслаблялись, а лица — тепли.

— Россия не пришла забирать, — говорил Юсупов, и в его голосе не было пафоса, только спокойная уверенность человека, который знает, что говорит правду. — Россия пришла возвращать. Ваши земли — ваши. Ваши церкви — ваши. Ваши права — ваши. Но — в составе империи. С её защитой, с её законами, с её рынком.

Пауза. Взгляд — по лицам. Ни один мускул не дрогнул.

— Это — не оккупация. Это — возвращение домой.

Старшины кивали. Один — самый старый, с белой бородой и глазами, в которых жил весь XVIII век Белоруссии — спросил:

— А поляки?

Бек-Черкасский ответил. Хрипловатый голос, тяжёлый, как камень:

— Поляки ушли. Сами. Не мы выгнали — ушли. Потому что знали: не удержат.

— И не вернутся? — в голосе старика не надежда, а проверка. Проверка на прочность. «А если придут — вы что?»

— Если попытаются — встретят, — просто сказал Бек-Черкасский. Не угроза — констатация. Как «солнце встаёт на востоке».

Старик кивнул. Не от страха — от удовлетворения. Всё было ясно. Власть пришла надолго. Россия вернулась.

После старшин — магнаты. Это — другое.

В зал вошли трое, и в их осанке, в их лицах, в их одежде — ни страха, ни покорности. Они привыкли к власти, к земле, к людям, к свободе, к тому, что их слово — закон в их владениях. Они пришли не подчиняться. Договариваться.

Пшездецкие — из Минска. Огинские — из Витебска. Сапеги — из Полоцка. Гордые, древние роды, помнившие времена, когда Речь Посполитая была великой державой. И не желающие терять то, что имеют.

Я говорил спокойно, без пафоса, но каждое слово падало, как камень в воду, расходясь кругами:

— Подтверждаем ваши титулы, ваши права, ваши земли. В обмен на лояльность, на службу империи. Младшее поколение учится и служит в России — это не наказание, а возможность. Станете коронными князьями, опорой государства. Но помните: княжество — не подарок.

Пауза. Смотрю каждому в глаза.

— Это — обязанность. Земля, налоги, армия, суд — принадлежат Короне, действуют по общему праву. Управляете в пределах компетенции. Если род пресёкся, изменил или оказался неспособен служить — Корона передаёт титул другой лояльной семье.

Магнаты слушали молча, с теми лицами, на которых ничего не отражалось. Но я видел — они считают. Прикидывают. Взвешивают. Не слова — последствия. И в глазах — не страх, а уважение. Потому что я не обещал им луну с неба. Я обещал конкретное: власть, титул, землю — в обмен на конкретное: лояльность, службу, детей в русские школы, военные части из местных. Честная сделка. Как говорили купцы на Нижегородской ярмарке: «Ты мне — мне ты». Только масштаб другой.

Рядом с магнатами стояли наместники — живое доказательство, что империя держит слово. Князь Вяземский — для Минска. Князь Волконский — для Витебска. Князь Репнин — для Полоцка. Не перебивали, не спорили — просто стояли. Молчаливые, собранные, в мундирах. В их присутствии была та спокойная, несокрушимая уверенность, которая без слов говорит: мы — здесь. Надолго. И не уйдём.

Система власти — даже не тройственная, а четверичная: князь, наместник, выборный голова, военный. Каждый на своём месте. Каждый со своими обязанностями. И — гарнизон. Из Смоленска, через Минск. По батальону — в Минске, Полоцке, Витебске, Пинске, Бресте. Центр — в Минске. Потом гарнизон сменят казаки, а полк соберётся здесь. Коронные княжества включаются в жизнь империи сразу — не через год, не «когда-нибудь», а сейчас.

Пшездецкий — высокий, тёмноволосый, с лицом, на котором жила привычка повелевать — молчал дольше всех. Потом наклонил голову. Чуть. Едва заметно.

— Условия — приемлемы.

Два слова. И в них — больше, чем в любой клятве. Потому что Пшездецкий не клялся. Он признавал. А признание магната — весомее клятвы солдата.

Огинский — моложе, подвижнее, с живым умом в глазах — спросил:

— Школы? Какие школы?

Юсупов старший улыбнулся:

— Любые. Русские, польские, латинские. Но — с русским как государственным. Дети учатся — и служат. Где — решайте сами. Армия, канцелярия, флот. Но — служат.

Огинский кивнул. И в кивке — не подчинение, а интерес. Он увидел возможности. Правильно. Система, в которой магнат видит возможности, а не угрозы — работает.

Сапега — старейший, с лицом, изрезанным морщинами, и глазами, помнившими больше, чем все книги в этом зале — сказал последним:

— Мы служили Речи Посполитой. Речи Посполитой больше нет. Будем служить России. Но — по-честному.

— По-честному, — повторил я. И в моём голосе не было ничего, кроме правды. — Это единственный способ, который работает.

После официальной части начались разговоры — не протокольные, а живые. Магнаты подходили, представлялись, рассказывали о землях, о людях, о проблемах. И настороженность таяла — медленно, как ледок на весеннем солнце. Не полностью, но — начало.

Анна говорила с ними — легко, тепло, с той естественной простотой, которая обезоруживает. Не величалась, не играла императрицу. Просто — разговаривала. Спрашивала о семьях, о детях, о хозяйстве. И магнаты, привыкшие к придворному этикету, к двойным смыслам, к фальши — раскрывались. Потому что искренность, особенно от того, кто может себе позволить не быть искренним — обезоруживает.

Я стоял рядом, слушал, и думал: она — лучше меня. В этом — в людях, в тёплом слове, в тёплом взгляде — она лучше. Я — стратег, она — сердце. И вместе мы — работаем.

Днём гуляли по городу. Все четырнадцать родов — парни и девушки, волки и волчицы — шли по минским улицам, и город смотрел на них так, как смотрят на невиданное: разинув рты. Не потому, что они были в мундирах или с оружием. А потому, что они были молоды. Все — молоды. И шли — не как завоеватели, а как хозяева. Хозяева будущего.

Борис Шереметев — рыжий, обаятельный — здоровался с торговцами на рынке. Через пять минут уже знал, у кого лучшая цена на сапоги, у кого — на табак, и кто из купцов прячет польские товары в подвале. Борис мог бы вразвалочку обойти весь город и к вечеру составить его экономический паспорт. А по дороге — подружиться с половиной населения.

Ефрем Ефремов — высокий, вольный — смотрел на дома, и в его глазах была тоска по степи. Город, даже маленький, давил его стенами. Ефрем — человек открытого неба. Посади его в комнату — и он начнёт тосковать. Посади на коня в чистом поле — и он расцветёт.

Коля Юсупов — ироничный, тонкий — разглядывал костёлы с тем интересом, с каким антиквар осматривает вещь: не молиться — понять. Он видел в камне то, чего другие не видели — стиль, эпоху, руку мастера. И ещё, наверное, прикидывал, сколько стоило это построить.

Лев Демидов зашёл в кузницу. Через десять минут кузнец — седой, молчаливый — показывал ему свои изделия, и оба говорили на языке железа, без слов. Лев — из тех, кому не нужен язык, чтобы понять человека. Ему нужен металл.

Саша Строганов шёл и считал. Дома, дворы, колодцы, лавки. В его голове уже складывался план: где школа, где склад, где дорога. Саша строил город, которого ещё нет. В голове. Но — уже строил. Саша — человек, который входит в пустую комнату и видит, куда поставить шкаф.

Петер Крайцер осматривал крепостные стены с тем педантичным неудовольствием, с каким инженер смотрит на чужую работу. Стены — тонкие. Башни — низкие. Ворота — слабые. Петер, я уверен, уже мысленно составлял смету на перестройку.

Дмитрий Кумани — нашёл порт. Через пятнадцать минут уже разговаривал с местным купцом по-гречески, и тот, растроганный, дарил ему бочонок вина. Дмитрий — человек, который может договориться с кем угодно. С камнем, наверное, тоже может. Камень бы подвинулся.