Георгий — шёл с той гордостью, которая не требует подтверждения, и люди уступали дорогу. Не от страха — от уважения. Он — человек, рядом с которым хочется выпрямиться.

Малик — молчаливый, непроницаемый. Но глаза — работают. Он видел настроения, страхи, надежды — то, что не видно в мундирах и рапортах. Малик — разведчик от природы. Ему не нужны агенты, ему достаточно посмотреть.

Серёга Ким — просто шёл. Молчал. И в его молчании — надёжность. Серёга — тот, кто не говорит, но всегда рядом. Это дороже любых слов.

Ваня Иванов — шёл, как скала. Угрюмый, молчаливый. Рядом с ним — спокойно. Так спокойно, что даже кони, кажется, выравнивали шаг.

Коля Черкасский — нырял в переулки и через минуту появлялся с новой информацией. В его глазах горел огонёк разведчика. Коля — человек, который рождён для работы, которую нельзя обсуждать вслух.

Ян Шнайдер — нашёл менялу. Через десять минут знал курс рубля к злотому, где обменять серебро без потерь и где завтра откроется новая лавка. Ян видел город не как крепость, не как дом — как рынок. И рынок — ему нравился.

Девушки — каждая по-своему.

Мария Шереметева заговорила с булочницей — и через минуту та уже плакала и рассказывала о детях. Мария слушала, и в её глазах — боль. Мария — человек, который чувствует чужое горе как своё. Это дар. И проклятие.

Дуся Долгорукова шла рядом с Анной и тихо комментировала: кто из магнатов как смотрел, кто что сказал, кто что имел в виду. Анна кивала — Дуся видела больше, чем казалось. Дуся — тот аналитик, которого не замечаешь, пока не поймёшь, что она уже всё про тебя знает.

Лиза Юсупова зашла в церковь. Вышла — тихая, задумчивая. Что-то увидела там. Не сказала что. Лиза — из тех, кто прячет глубину за улыбкой.

Лиза Черкасская — шла с тем спокойным достоинством, которое не даёт переступить черту. Люди это чувствовали — и не переступали.

Анна Демидова осмотрела местный лазарет. Вышла оттуда с таким лицом, будто уже составила список из сорока пунктов. И, зная Аню, — так и было. Первым пунктом, наверное, шло: «Перестелить полы. Немедленно».

Алина Ефремова скакала верхом по окраине, и её тёмные волосы летели за ней, как знамя. Алина на лошади — это стихия. Стихия, которая не спрашивает разрешения.

Софа Шнайдер нашла местную портниху — и через двадцать минут знала все цены на ткани в городе. Софа — разведка в юбке. Милая, обаятельная и опасная.

Лизхен Крайцер зашла в аптеку. Вышла с перечнем того, чего нет, что есть и что нужно. Лизхен — человек, который в любом месте первым делом ищет, где что лежит и в каком количестве. Немецкое, что с этим делать.

Лида Кумани пела на углу. На двух языках — русском и белорусском. Песня — о доме. Люди собирались, слушали, кто-то плакал. Лида — редкий человек, от которого становится теплее просто от звука голоса.

Тамара Багратиони шла величаво, и люди расступались. Не от страха — от уважения к той гордости, которая не выпендрёж, а природа. Тамара — princess, которой не нужно играть princess.

Лейла Бакиханова шла молча. Тёмные глаза скользили по лицам, запоминали — всё. Лейла — книга, которую читаешь и не дочитываешь, и хочешь прочитать ещё раз.

Инга Ким собирала травы на окраине. В её лице — тоска по дому, по океану, по Охотску. Инга — из тех, кто идёт вперёд, но оглядывается. Каждый раз.

Маша Иванова шла и смотрела. В её спокойствии — сила Севера, которая не ломается. Маша — корень. Тихий, незаметный, но без неё дерево падает.

Новгородцы — позади, вокруг. Родька шёл за мной, как тень, и его глаза скользили по крышам, по окнам, по переулкам. Он не смотрел на город — он смотрел на угрозы. Мирон, Тихон, Степан, Яков — то же, каждый со своего сектора. Феврония, Груня, Дарка — рядом с Анной. Фрося, тихая, внимательная, замечала детали одежды, обуви, лиц, и шептала Анне на ухо: «Тот — напуган. Та — в восторге. Вон тот — прячется, видишь?»

И я — я смотрел. На город, на людей, на своих — молодых, ярких, живых. И думал: вот они. Вот ради кого всё это. Не ради империи — ради них. Ради того, чтобы Борис мог покупать сапоги на рынке без страха, чтобы Мария могла лечить людей, чтобы Ефрем мог скакать по степи, чтобы Лида могла петь, чтобы Инга могла собирать травы. Чтобы все они — жили. Не служили — жили. Служить — потом. Жить — сначала.

Перед отъездом на площадь снова собрались люди. Вечер, тёплый, тихий. В воздухе — хлеб и дым. Я стоял рядом с Анной, вокруг — новые князья и наместники. Юсупов старший — спокойный, точный. Вяземский — прямой, собранный. Волконский — надёжный, как колокол. Репнин — тяжёлый, как камень.

Говорил — негромко, но так, что слышали все. О создании княжества. О власти: князь — наследный, наместник — от императора, выборный голова — от людей, военный — от армии. О гарнизоне, который придёт из Смоленска. О том, что русские солдаты — не оккупанты, а защита. О том, что города будут расти, дороги — строиться, школы — открываться. Каждый, кто хочет служить — будет служить. Каждый, кто хочет жить в мире — будет жить в мире.

Люди слушали. И в их глазах — не страх, не раболепие. Надежда. Тихая, осторожная, ещё не уверенная. Но — живая.

Я знал: это — начало. Не конец — начало. И начало — хорошее.

А вечером — совещание. Комната, свечи, карта на столе. За дверью — новгородцы, молчаливые, собранные. В полумраке коридора их лица — маски, которые видят.

Шешковский — отчитывается первым. Тихий, незаметный, с тем взглядом, от которого хочется отвести глаза:

— Вильно. Спокойно. Магнаты насторожены, но готовы говорить. Массальские — главные, но не единственные. Пацы, Сапеги — младшая ветвь. Народ ждёт. Те же настроения, что в Минске: Россия — возвращение, не завоевание. Но осторожнее: там больше поляков, больше католиков, больше страха. Нужно — мягче.

Киваю. Принимаю. Мягче — значит без кулака по столу. Ну, попробуем.

Бек-Черкасский — о дорогах:

— Дороги терпимые. От Минска до Вильно — сто пятьдесят вёрст, пять дней ходу. Мосты держат. Переправы есть. Проблем нет. Но после дождей — день-два, пока просохнет. Степняки — дальняя разведка, докладывают: чисто. Казаки — ближняя, то же. Дорога — наша.

Суворов — об армии. Небольшой, жилистый, с лицом, высеченным из дерева. Говорит чётко, рубит слова, и в голосе — та особенная нотка, которая появляется перед движением: не возбуждение, не страх, а сосредоточенность, острая, как лезвие.

— Выдвижение — тремя группами. На флангах — дивизия, в центре — имперская бригада и конная гвардия. Во втором эшелоне — пехотный полк, гусары, драгуны. Часть войск останется в Бресте, пока не сменится гарнизоном из Смоленска. Казаки — ближняя разведка. Степняки — дальняя. Марш — пять дней. К Вильно — к пятнадцатому.

Выслушиваю всех. Молчу. Смотрю на карту. Пальцы скользят по линиям дорог, по изгибам рек, по названиям городов. Минск. Вильно. Ковно. И дальше — конец маршрута. И — начало нового.

— Завтра выступаем, — говорю. Не приказ, не просьба, не вопрос. Просто — решение.

Кивают. Потому что — правильно. Потому что — время. Город взят — не штурмом, словом. И нужно — дальше.

В коридоре — ближние. Борис машет рукой — рыжий, возбуждённый, ему нужен action. Миша Долгоруков кивает — собранный, холодный, ему нужно — работать. Коля Юсупов улыбается — ироничный, спокойный, ему нужно — посмотреть. Все — готовы. Все — ждут. Все — хотят дальше.

Ночь опускается на город, укутывая темнотой. Где-то вдали — смех, где-то — тихий разговор. Костры горят, дозоры ходят, лошади спят стоя.

А мы с Анной стоим у окна. Глядим на огни Минска. Тихий, тёмный, чужой — и уже свой.

— Пять дней, — говорит Анна.

— Пять дней, — повторяю я.

— А потом — Вильно.

— И опять — без сна, без отдыха, без нашего омута?

Молчу. Потом поворачиваюсь к ней, и в моих глазах — та мягкость, которую я позволяю себе только с ней.

— Обещаю. После Ковно — найдём омут. Тихий. Глубокий. С камышами.

— Ты каждый раз обещаешь, — говорит она. Не упрёк — та тихая, рыжая, непреклонная ирония, которую я люблю.