И в этот самый момент в дверь тихонько постучали.

Мы не услышали.

Дверь приоткрылась.

На пороге застыла молоденькая служанка с подносом. На подносе стояли кувшин, таз, чистые полотенца и маленькая коробочка с душистым мылом.

Девушка увидела нас.

Я — босой, взъерошенный, в одной рубахе, которую успел кое-как накинуть на плечи.

Аня — раскрасневшаяся, с рассыпавшимися по спине волосами, в лёгкой нижней сорочке, причём сидит у меня на руках и явно собирается в следующий миг либо смеяться, либо бить меня локтем.

Служанка стала цвета свёклы.

Я, не выпуская Аню, спокойно кивнул.

— Спасибо. Поставьте там.

Она не двинулась.

— И на будущее, — добавил я всё тем же ровным голосом, — не входите, пока не позволим.

Девушка торопливо присела в поклоне, поставила поднос так резко, что чуть не расплескала воду, и исчезла за дверью.

Мы с Аней молчали.

Потом она уткнулась мне лбом в плечо.

Плечи у неё задрожали.

— Даже не начинай, — предупредил я.

Она подняла голову.

— Ты сказал это таким голосом.

— Каким?

— Будто принимаешь доклад о передвижении прусской армии.

— А что мне надо было сказать?

— Не знаю. Может, «простите, мы тут случайно воюем с мебелью»?

Я представил лицо служанки и всё-таки рассмеялся.

Аня смеялась вместе со мной. Долго. Без удержу. До слёз.

А потом вдруг всё стало тихо.

Она обняла меня за шею, уже не смеясь.

Я сел на край кровати, и она устроилась рядом, прижавшись боком. Так мы и сидели, глядя на комнату, на тяжёлую мебель, на холодный рассвет за окнами, на пламя в камине.

— Красиво, — сказала Аня.

— Красиво.

— И страшно.

— Да.

Это был не наш привычный отсек. Не станция. Не каюта на корабле. Не дом на острове, который мы однажды отстроили почти с нуля. Здесь всё было старше нас, тяжелее, медленнее. Каждый предмет словно жил долгой жизнью до нашего появления и не собирался объяснять, как именно в неё вписаться.

Россия восемнадцатого века.

Империя с армией в сотни тысяч человек, с победами над Пруссией, с Сенатом, Синодом, гвардейскими полками, дворцовыми родами, крепостными деревнями, дымными заводами, ледяными портами и бесконечными дорогами.

Империя, которую можно было поднять выше.

Или окончательно сломать.

— Ты думаешь о делах, — тихо сказала Аня.

— Да.

— Ещё минуту назад ты говорил, что в топку смущение. Теперь отправишь туда весь мир?

— Нет. Мир оставим. Он нам пригодится.

Она ткнула меня пальцем в грудь.

— Дан.

Я посмотрел на неё.

— Мы вместе, — сказала она. — Слышишь? Не ты в своей великой исторической авантюре, а мы.

— Слышу.

— И не смей опять пытаться одному решать, кто будет жить, кто куда пойдёт и где нужно спасать империю.

— Я никогда…

Она посмотрела так, что я осёкся.

— Ладно. Иногда пытался.

— Иногда?

— Часто. Но с благими намерениями.

— Вот это у тебя и опаснее всего.

Я накрыл её ладонь своей.

— Принято, госпожа Шереметева.

Она на секунду застыла.

Это имя ещё не стало привычным. Не до конца.

Анна Петровна Шереметева.

Моя жена в этом мире.

Дочь Петра Борисовича.

И, если всё пойдёт так, как должно, однажды — женщина, рядом с которой будет стоять император.

— Звучит странно, — призналась она.

— Мне нравится.

— Тебе всё нравится, если в этом есть риск, заговор и возможность кого-нибудь поставить на место.

— Неправда.

— А ещё я.

— Особенно ты.

В дверь постучали снова. На этот раз громче и осторожнее.

— Войдите, — сказал я.

Появилась уже другая служанка — старше, спокойнее. Она низко поклонилась.

— Сударь, сударыня… Пётр Борисович изволят просить вас к столу, когда будете готовы.

— Передайте: будем, — кивнул я.

Она ушла без поспешного бегства. Но дверь закрыла особенно аккуратно.

Аня проводила её взглядом и снова тихо рассмеялась.

— Кажется, о нас уже знают.

— В доме Шереметевых? Через четверть часа будет знать весь Невский.

— Дан!

— Что? Большой дом. Хорошая связь.

К обеду мы спустились почти вовремя.

Почти — потому что Аня минут десять воевала с непривычным платьем, а я пытался понять, сколько пуговиц на камзоле человек должен застегнуть, чтобы выглядеть достойно, но не умереть от удушья.

— В твоём времени было проще, — проворчал я, глядя на своё отражение в высоком мутноватом зеркале.

— В моём времени мужчины хотя бы не жаловались на одежду.

— В твоём времени мужчины носили сапоги, рубаху, пояс и шпагу. Это честная экипировка. А тут на мне половина лавки галантерейщика.

Аня подошла, поправила мне шейный платок.

— Не дёргайся.

— Я не дёргаюсь.

— Ты воюешь с кружевом.

— Оно первое начало.

Она улыбнулась.

На ней было платье цвета тёмного мёда — не слишком пышное, домашнее, но явно дорогое. Рыжие волосы собрали лентой, оставив у висков несколько прядей. Она выглядела младше, чем моя привычная Аня со станции. И одновременно — удивительно взрослой.

Красивой.

Очень.

— Что? — спросила она, заметив мой взгляд.

— Ничего.

— Врёшь.

— Думаю, что мне невероятно повезло.

Она на секунду смутилась. Потом вздёрнула подбородок.

— Да. Повезло.

— Скромность украшает женщину.

— А меня и без того есть чем украшать.

— Тут не поспоришь.

Столовая Шереметевых встретила нас светом, запахом еды и внимательными взглядами.

Длинный стол был накрыт без дворцовой чрезмерности, но богато: белая скатерть, серебряные приборы, фарфор, высокие свечи. На блюдах лежали стерлядь под соусом, жареный гусь с яблоками, телятина, пироги с грибами и рыбой, каплуны, соленья, мочёная брусника, тёмный хлеб. В отдельной посуде — густая уха, от которой поднимался прозрачный, пряный пар.

Во главе стола сидел Пётр Борисович Шереметев.

Он был именно таким, каким я успел его запомнить по нескольким прежним встречам, из прошлой памяти: высокий, светловолосый, уже с тяжёлой сединой у висков, прямой, спокойный. Человек, который мог не повышать голоса, но всё равно заставлял остальных слушать.

Рядом с ним — Варвара Алексеевна. Маленькая, рыжая, живая, с быстрыми глазами. Аня была похожа на неё куда сильнее, чем хотела бы признавать.

Напротив сидели Борис-Порфирий и Мария - я вспоминал...

Боря — невысокий, рыжий, быстрый даже за столом: он всё время то тянулся за хлебом, то барабанил пальцами по скатерти, то пытался поймать взгляд сестры, чтобы обменяться какой-то тайной шуткой.

Маша — тоже рыжая, но мягче лицом, внимательнее. Она сразу посмотрела на Аню так, словно не видела её год, а не всего несколько дней.

Мы вошли.

Пётр Борисович поднялся.

— Анна.

В его голосе не было показной нежности. Только сдержанное облегчение человека, который слишком долго боялся за дочь.

Аня остановилась.

— Батюшка.

Он подошёл, взял её за плечи, внимательно посмотрел в лицо.

— Как ты?

— Хорошо.

— Не лги отцу.

Она хотела ответить сразу, привычно и упрямо. Но вдруг сдалась, опустила взгляд.

— Страшно было.

Пётр Борисович кивнул.

— Верю.

И обнял её.

Коротко. Крепко.

Потом повернулся ко мне.

Мы с ним несколько секунд смотрели друг на друга.

Тесть.

Слово было странным. Особенно для человека, который успел быть кем угодно: солдатом, капитаном, наследником, магом, бродягой, владельцем компаний, правителем городов… Но вот зятем Петра Шереметева я ещё не был.

— Даниил Петрович, — сказал он наконец. — Рад видеть вас на ногах.

— Благодарю, Пётр Борисович.

— Вы были близки к смерти.

— Был.

— И всё же вы здесь.

— Видимо, у смерти нашлись дела важнее.

Варвара Алексеевна тихо фыркнула.

— Вот теперь я вижу, что он действительно очнулся. Прежний Даня лежал бы бледный, молчаливый и смотрел так, будто просит прощения за то, что всех напугал. А этот уже дерзит смерти.