Я улыбнулся.

— Шнайдер, Кумани, — позвал я. — Ну что, нашли?

Грек и еврей переглянулись. Дмитрий Кумани — темноволосый, яркий, с южным обаянием и торговой хваткой. Ян Шнайдер — невысокий, темноволосый, импульсивный, с глазами, которые считали быстрее, чем его язык успевал говорить. Оба кивнули. Без слов. Просто — кивнули, и это означало: нашли, конечно, нашли, вы же нас послали, а мы не возвращаемся с пустыми руками.

Ян махнул своим бойцам. Дмитрий — своим. Через минуту к нашему огню потащили связки колбас. Не одну, не две — связки. Десятки толстых, ароматных, плотных колбас, перевязанных бечёвкой, дымных, с влажным блеском оболочки.

Анна довольно улыбнулась. Она уже поняла. Она всегда понимала первой.

— Сейчас будет колбасная тарелка, — сказал я таинственно, и Родька, который до этого делал вид, что ему всё равно, навострил уши.

— Разводим огонь, — скомандовал я. — Нужны угли. И решётки. Ну, как я просил.

Демидов и Строганов переглянулись. Они уже всё добыли. Лев Демидов, молчаливый, могучий, встал и пошёл к своему обозу. Александр Строганов, собранный, деловитый, — к своему. Через пять минут их люди тащили к нашему костру решётки — не абы какие, а походные мангалы, сваренные кузнецами Демидовых на уральских заводах, разборные, из толстого железа, с ножками, которые втыкались в землю, и с рёбрами решётки, расставленными так, чтобы колбаса не проваливалась, но жир стекал вниз, на угли.

— Когда вы успели? — спросил Суворов, разглядывая мангал с профессиональным интересом инженера-офицера.

— Когда приказали — тогда и успели, — ответил Лев Демидов коротко. Он не любил лишних слов, но мангалы любил. Это было видно.

Дрова занялись быстро. Угли загорелись. Решётки легли на ножки. И я начал.

Шнайдер и Кумани обошли деревни в радиусе десяти вёрст. Литва — это вам не степь и не тундра. Тут всегда было почти как у немцев: чистые дворы, копчёные колбасы, свинина, чеснок, тмин, можжевеловая зола. В каждой деревне — свой рецепт, свой привкус, свой способ копчения. Ян скупал всё подряд, Дмитрий — всё подряд, и вместе они набрали столько, что хватило бы на полк.

Я развязал первую связку.

— Вот это, — я поднял толстую, тёмную, плотную колбасу, — литовская краковская. Свинина, чеснок, копчёная на ольхе. Тяжёлая, сытная. Её любили шляхтичи на охоте. Режется толстыми кружками, на углях расплывается, но не разваливается. Смотрите.

Я положил кружок на решётку. Жир зашипел, запах ударил в нос — дымный, мясной, чесночный, тёплый. И по лагерю пошла волна. Люди поворачивали головы. Казаки, которые были казаками, а не гурманами, тоже повернули. Калмыки — и те повернули.

— Дальше, — я взял вторую. — Это студелинис. Тонкая, сухая, из говядины и свинины. Не копчёная, а вяленая. Литва без неё не обходится. Крепкая, как солдатский ремень, и вкус — такой, что раз откусил — не оторвёшься.

Потом — третья. Толстая, светлая, с белыми вкраплениями сала.

— Это киелбаса бельска. Белая колбаса. Свинина, сало, перец, мускат. Её не коптят, а жарят или варят. Но на углях она — лучше всего. Шкварчит, сало вытапливается, и мясо становится таким нежным, что…

Я не договорил, потому что Груня, которая до этого невозмутимо точила свой валёк, сказала:

— Ваше величество, вы длинно рассказываете. Можно уже пробовать?

Лагерь засмеялся. Я засмеялся тоже. И колбасы пошли на решётки.

Лев Демидов и его кузнецы раскалили мангалы до красна. Угли ровно светились, и на них — рядами, плотно, в один слой — легли кружки краковской, толстые ломти белой колбасы, тонкие полоски студелиниса, и ещё что-то, что Ян назвал «литовская домашняя», а Дмитрий — «просто вкусная, не спрашивайте».

Колбасы шипели. Жир капал на угли и вспыхивал. Дым поднимался тёплый, густой, и запах — я не преувеличиваю — запах накрыл лагерь, как одеяло. Не просто запах еды. Запах дома, праздника, тепла, покоя. Запах, который говорил: вы прошли три тысячи вёрст, вы дошли, вы дошли живыми, и вот вам — награда.

Первой сняли краковскую. Кружок, тёмный снаружи, розовый внутри, с потёками жира, с корочкой, которая хрустела, но не ломалась. Я положил на ломоть хлеба, добавил горчицы, которую Шнайдер откуда-то добыл, и протянул Анне.

Она откусила. Закрыла глаза. И сказала:

— Вот за это я тебя и люблю.

— Только за это? — спросил я.

— Нет, — она открыла глаза. — Но это — весомый аргумент.

Родька ел молча и быстро. Для него еда была не удовольствием, а делом. Но я заметил, что он ел медленнее, чем обычно. Он пробовал. Феврония рядом с ним — аккуратно, маленькими кусочками, и я видел, как она запоминала вкус, как она вообще запоминала всё — лица, голоса, запахи, детали. Груня — широко, с удовольствием, с тем деревенским аппетитом, который не стесняется. Дарья — тихо, незаметно, и её глаза были заняты не колбасой, а периметром, потому что Дарья никогда не отдыхала полностью.

Старшие подошли. Суворов взял ломоть краковской, откусил, и на его лице — обычно сдержанном, собранном — проступило выражение, которое я бы назвал «чистая радость». Он не стал говорить «вкусно», он просто взял ещё. Юсупов — тот ел с достоинством, пробуя каждый сорт отдельно, и я видел, как он мысленно оценивал, взвешивал, сравнивал. Бек-Черкасский ел жадно и быстро, по-кавказски, и Шешковский, который обычно почти не ел на людях, тихо и незаметно съел три ломтя.

Молодёжь — те просто рванули. Борис Шереметев хватал колбасу с решётки, обжигался, дул на пальцы и хохотал. Николай Черкасский ел быстро, молча, без лишних движений — горный сокол. Лев Демидов — основательно, как делал всё. Петер Крайцер — аккуратно, по-немецки, разрезая на ровные куски, и Лизхен рядом — так же аккуратно, но я заметил, что она украдкой подала ему горчицу, и он кивнул, не глядя. Георгий Багратиони ел с тем грузинским размахом, который превращал любую еду в пир. Малик Бакиханов — с восточной сдержанностью, но ел много, и Лейла рядом — маленькими кусочками, но тоже не отставала.

Дмитрий Кумани, который половину колбас добыл, сам ел меньше всех — он смотрел, как другие едят, и улыбался. Яна Шнайдера было не видно — он где-то считал, наверное, сколько потратил на колбасы и как это списать на походные расходы.

Иван Иванов-младший ел молча, плотно, как ел всё — без комментариев, без эмоций, но с тем спокойствием, которое говорило: хорошая еда, и спасибо. Сергей Ким — рядом с ним, так же молча, но я видел, что Инга украдкой подала ему хлеб, и он принял. Мария Иванова организовала девочек, и они ели вместе, своей группой, тихо и ровно.

Евдокия Долгорукова — с тактом, с достоинством, но я заметил, как она переглянулась с Борисом Шереметевым, и в этом взгляде было что-то, что я уже видел раньше. Алина Ефремова — просто, широко, с казацкой прямотой. Варвара Строганова — с любопытством, она вообще ко всему относилась как к исследованию: «А из чего эта колбаса? А почему тут тмин? А как это коптили?» Софа Шнайдер — с той мягкой иронией, с которой делала всё, и я видел, как Ян, её брат, протянул ей лучший кусок, и она приняла с кивком, без слов, как принимают между своими.

Ели все. Ели долго. Ели с хлебом, с горчицей, с луком, который Степан Ратманов нашёл где-то в деревне, и с солью, которую всегда возили с собой. Угли меняли, решётки чистили, колбасы шли и шли, и запах — нереальный, дымный, тёплый, с чесноком и тмином — держался над лагерем до самой темноты.

Я сидел, ел, смотрел на своих и думал: вот оно. Вот ради чего. Не ради престола, не ради реформ, не ради истории. А ради этого — вечера, костра, колбас на углях, лиц, которые мне дороги, и тишины, в которой все заняты простым, важным делом: едят, живут, вместе.

— Ваше величество, — сказал Суворов, доедая последний ломоть, — если бы Петр Великий кормил так армию, Полтава была бы выиграна за полчаса.

— Петр Великий кормил армию тем, что было, — ответил я. — А мы кормим тем, что нашли.

— Это и есть разница, — кивнул Суворов, и в его глазах был тот огонёк, который я научился узнавать: он понимал.