Так они и сидели, пока луна не поднялась высоко. Впереди была жизнь — длинная, непредсказуемая, но общая. И теперь их было трое.

Беременность тянулась долго. Яр казалось, что время замедлилось специально, чтобы помучить её. Первые месяцы были самыми тяжёлыми — тошнота, слабость, постоянная усталость. Она злилась на своё тело, которое раньше слушалось её беспрекословно, а теперь жило по своим законам.

— Я военный инструктор, — жаловалась она Софье. — Я могу подтянуться двадцать раз. Я могу уложить на лопатки любого гвардейца. А теперь я не могу пройти через двор, чтобы не запыхаться. Чувствую себя гусыней.

— Это называется беременность, — улыбалась Софья. — Привыкай.

— Не хочу привыкать. Хочу, чтобы это закончилось.

— Закончится, — обещала Софья. — И тогда начнётся другое. Ещё интереснее.

Яр не верила. Но время шло, и постепенно тошнота отступила. Живот рос, и вместе с ним росла какая-то новая, непривычная нежность. Она ловила себя на том, что разговаривает с ним — с ребёнком, который ещё не родился. Рассказывает ему о своём мире, о казарме, о Джоне Уике. Авелий заставал её за этим занятием и улыбался.

— Он тебя слышит, — говорил он.

— Она, — поправляла Яр. — Я чувствую, что это девочка.

— Почему?

— Не знаю. Просто чувствую.

Авелий не спорил. Он вообще стал мягче — с ней, с придворными, даже с советниками. Яр видела, как он меняется, и понимала, что это не только из-за ребёнка. Это из-за неё. Из-за того, что она была рядом.

Роды начались ночью. Яр проснулась от резкой боли — такой сильной, что на мгновение ей показалось, что её разрезают пополам. Она закричала. Авелий вскочил мгновенно — он всегда спал чутко, а в последние недели вообще почти не спал.

— Что? Что случилось?

— Ребёнок, — выдохнула Яр. — Кажется, он решил родиться.

Авелий побледнел. Яр никогда не видела его таким — даже во время покушения он держался лучше.

— Я вызову лекаря, — сказал он и выбежал из комнаты.

Он вернулся через минуту с Милой и ещё двумя служанками. Лекарь пришёл позже — пожилой мужчина с усталым лицом и уверенными руками. Он осмотрел Яр, кивнул и сказал:

— Всё идёт хорошо. Первые роды. Может занять время.

— Сколько? — спросила Яр сквозь зубы.

— Сколько нужно, — ответил лекарь.

Яр выругалась. Авелий схватил её за руку.

— Я здесь, — сказал он. — Я никуда не уйду.

— Ты будешь мешать, — прошипела Яр. — Уйди.

— Не уйду.

— Уйди!

— Не уйду, — упрямо повторил он.

Яр хотела закричать на него, но боль нахлынула снова, и ей стало не до споров. Она сжала его руку так сильно, что он поморщился. Но не отнял.

Роды длились шесть часов. Яр потом не могла вспомнить их — только боль, пот, чьи-то руки, голос Авелия, который говорил что-то ободряющее, и голос Софьи, которая каким-то образом оказалась рядом (потом выяснилось, что Авелий послал за ней гонца среди ночи, и она приехала, бросив всё).

— Дыши, — говорила Софья. — Дыши глубоко. Как я учила.

— Иди ты со своими советами знаешь куда? — рычала Яр.

— Потом поблагодаришь.

А потом всё закончилось. Раздался крик — высокий, пронзительный, требовательный. Крик нового человека, который только что ворвался в этот мир.

— Девочка, — сказал лекарь. — Здоровая.

Яр откинулась на подушки, чувствуя, как тело медленно возвращается к ней. Авелий стоял рядом, бледный, с влажными глазами, и держал на руках крошечный свёрток.

— Посмотри, — сказал он, наклоняясь. — Она красивая.

Яр посмотрела. Девочка была красной, сморщенной и совершенно некрасивой. Но когда она открыла глаза — зелёные, как у Яр, — что-то внутри перевернулось.

— Она... — Яр запнулась. — Она правда красивая.

— Я же говорил, — улыбнулся Авелий.

Софья подошла, заглянула через его плечо.

— Как назовёте?

Яр посмотрела на Авелия. Они не обсуждали имя. Решили, что назовут, когда увидят.

— Вера, — сказала Яр. — В честь веры. В то, что всё будет хорошо.

Авелий кивнул.

— Вера, — повторил он. — Красиво.

Он передал ребёнка Яр, и она взяла его — осторожно, как что-то хрупкое и драгоценное. Девочка притихла, прижалась к ней и засопела.

— Привет, Вера, — прошептала Яр. — Я твоя мама. Я не умею быть мамой, но я научусь.

Она почувствовала, как Авелий садится рядом, обнимает её за плечи. Софья тихо вышла, уводя лекаря и служанок. Они остались втроём.

Ночью Яр спала. Впервые за долгое время — крепко, без снов. И в этой темноте, в этой тишине, к ней пришёл Многоликий.

Он не стал принимать чей-то облик. Он был просто сгустком тьмы, мерцающим в углу комнаты. Но Яр его узнала.

— Ты, — сказала она.

— Я, — ответил он. Голос был мягким, без обычной иронии.

— Что ты здесь делаешь?

— Пришёл попрощаться.

Яр села на кровати. Она не боялась. Она уже привыкла к нему.

— Почему сейчас?

— Потому что ты справилась, — сказал Многоликий. — Задача, ради которой ты была приведена сюда, выполнена. Император жив. Заговор раскрыт. Империя в порядке. И ты нашла своё место.

— Я не искала место, — сказала Яр. — Я просто... жила.

— Именно, — ответил он. — Жила. Это и было целью. Ты не просто выживала — ты жила. Ты любила. Ты создавала. Ты родила новую жизнь. Это больше, чем я мог просить.

Яр помолчала.

— Ты уходишь?

— Да, — сказал он. — Моя работа здесь закончена. В этом мире больше не будет попаданцев. По крайней мере, в ближайшее время.

— А если будут?

— Тогда я вернусь, — ответил он. — Но не к тебе. Ты больше не нуждаешься во мне.

Он подошёл ближе — или это темнота сгустилась ближе. Яр почувствовала тепло, исходящее от него.

— Спасибо, — сказала она. — За то, что выбрал меня.

— Я не выбирал, — ответил он. — Ты сама выбрала. Тогда, в темнице, когда решила написать письмо. Ты могла сдаться. Могла умереть. Но ты выбрала бороться. Я лишь помог.

Он отступил.

— Прощай, Ярослава. Живи долго. Живи счастливо. И помни — ты всегда была больше, чем просто попаданка.

— Прощай, Многоликий, — сказала Яр. — Спасибо.

Темнота рассеялась. Яр проснулась. За окном светало. Рядом спал Авелий, а на его руках — Вера. Маленькая, тёплая, живая.

Яр улыбнулась и закрыла глаза. Впереди был новый день.

Прошло пять лет.

Яр стояла на плацу, скрестив руки на груди, и наблюдала, как её отряд — теперь уже шестьдесят девушек — отрабатывает приёмы с мечами. Сокол командовала громко и чётко, Ласка поправляла новобранцев, Тень показывала сложный захват. Яр не вмешивалась. Она давно поняла, что лучший командир — тот, кто умеет вовремя отойти в сторону.

— Мама! Мама!

Она обернулась. К ней бежала маленькая девочка с рыжими волосами и зелёными глазами — Вера. За ней, тяжело дыша, спешила нянечка, которая тащила на руках второго ребёнка — маленького мальчика с русыми волосами и серьёзными серыми глазами. Рэйвен. Ему было два года, и он уже пытался вырваться из рук няньки, чтобы догнать сестру.

— Мама, я тоже хочу тренироваться! — заявила Вера, останавливаясь перед ней и глядя снизу вверх с вызовом.

— Тебе пять лет, — ответила Яр.

— И что? Ты в пять лет уже умела драться?

— Я в пять лет умела падать. Это разные вещи.

— Научи меня падать!

Яр вздохнула. Вера была упрямой — в неё. Это одновременно радовало и пугало.

— Ладно, — сказала она. — Но сначала — завтрак. Воин не может драться на голодный желудок.

— А папа говорит, что воин может всё!

— Папа — император. Ему можно говорить красивые слова. А я — твоя мать. Мне можно говорить правду.

Вера надулась, но Яр присела, подхватила Рэйвена одной рукой — мальчик тут же вцепился ей в шею, — а второй взяла Веру за руку.