Мила убежала. Яр быстро доела кашу, натянула жилетку и направилась в гостиную.

Родители ждали её в той же комнате, где они разговаривали в прошлый раз. Граф Дмитрий стоял у окна, спиной ко входу, сцепив руки за спиной. Графиня Елизавета сидела в кресле, теребя платок. Увидев Яр, она вскочила и бросилась к ней.

— Джулия! — выдохнула она, обнимая её. — Мы так волновались! Мы слышали, что было на ярмарке! Что ты ранена!

— Я в порядке, — ответила Яр, осторожно высвобождаясь из объятий. — Это просто царапина. Лезвие прошло по касательной.

— Касательной? — граф обернулся. Его лицо было серым, как пепел. — Нам сказали, что ты схватила кинжал рукой. Голой рукой. Чтобы защитить императора.

— Так и было, — подтвердила Яр. — Это моя работа.

— Твоя работа — быть телохранителем? — переспросил граф, и в его голосе послышалась горечь. — Джулия, ты же дочь графа. Ты должна была выйти замуж, вести хозяйство, рожать детей. А ты хватаешь кинжалы руками и допрашиваешь преступников в подвалах.

— Отец, — сказала Яр ровно, — мы уже обсуждали это. Я выбрала свой путь. И, честно говоря, если бы не я, император был бы мёртв.

Граф открыл рот, чтобы возразить, но графиня положила руку ему на плечо.

— Дмитрий, — сказала она тихо. — Она права. Мы пришли не для того, чтобы читать нотации.

Граф сжал челюсти, но кивнул.

— Хорошо. Мы пришли, потому что... — он замялся, словно подбирая слова. — Потому что мы знаем, что ты была права насчёт канцлера.

Яр насторожилась.

— В каком смысле?

Графиня снова села в кресло, и граф подошёл к ней, встал рядом, как защитник. Они переглянулись, и графиня кивнула, словно давая ему разрешение говорить.

— Мы знали, что он готовит что-то, — сказал граф. — Не знали точно, что именно. Но он несколько раз присылал нам письма с предложениями... сотрудничества. Он хотел, чтобы мы поддержали его кандидата на трон, если... если с императором что-то случится.

Яр почувствовала, как внутри всё сжалось.

— И вы согласились?

— Нет! — граф повысил голос, но тут же взял себя в руки. — Нет. Мы отказались. Но мы не донесли. Мы боялись. Он угрожал нам. Говорил, что если мы заговорим, он уничтожит наш род. И мы молчали.

Графиня всхлипнула и прижала платок к глазам.

— Мы так боялись за тебя, Джулия, — сказала она. — Он знал, что ты наша слабость. Он говорил, что если мы не будем молчать, он найдёт способ добраться до тебя. Даже в темнице.

— Я была в темнице, — напомнила Яр. — И он не добрался.

— Потому что император вмешался, — сказал граф. — Но мы не знали, что ты будешь в безопасности. Мы думали, что ты умрёшь там. И мы ничего не могли сделать.

Яр смотрела на них — на этих двух людей, которые не были её родителями, но которые любили Джулию так сильно, что готовы были на всё, чтобы её защитить. Даже на молчание. Даже на страх.

— Почему вы пришли сейчас? — спросила она.

Граф выпрямился.

— Потому что его арестовали. И потому что мы больше не хотим бояться. Мы пришли, чтобы дать показания. Мы знаем его почерк, его методы, его связи. Мы можем помочь.

Яр задумалась. Это было именно то, что нужно Эрману. Свидетельские показания от людей, которые знали канцлера лично, которые получали от него письма с предложениями. Это могло стать решающим доказательством на суде.

— Вы понимаете, что это опасно? — спросила она. — Если у канцлера есть сторонники, они могут попытаться вам отомстить.

— Мы понимаем, — ответил граф. — Но мы также понимаем, что если не сделаем этого, то останемся теми, кто закрывал глаза на зло. А мы не хотим быть такими. Мы хотим, чтобы ты нами гордилась.

Яр почувствовала, как к горлу подкатывает комок. Она не ожидала этого. Она думала, что родители Джулии будут отнекиваться, что они будут защищать свою репутацию, что они снова попытаются использовать её. Но они пришли с покаянием. Они пришли, чтобы помочь.

— Я не могу вами гордиться, — сказала она честно. — Потому что я не та Джулия, которую вы знали. Но я могу вас уважать. За то, что вы решились.

Графиня посмотрела на неё с недоумением, но граф, казалось, понял.

— Ты изменилась, — сказал он. — Мы видим это. И, может быть, это к лучшему. Может быть, та Джулия, которую мы знали, не смогла бы сделать то, что сделала ты.

Яр кивнула.

— Хорошо. Я отведу вас к герцогу Каспиеву. Он запишет ваши показания.

Эрман принял их в своём кабинете — не в подвале, а в нормальной комнате с окнами и мягкими креслами. Он был вежлив, но деловит. Граф и графиня рассказали всё: о письмах, о предложениях, об угрозах. Эрман записывал, задавал уточняющие вопросы, иногда переглядывался с Яр.

— Вы сохранили эти письма? — спросил он.

— Да, — ответил граф. — Мы не уничтожили их. Они в нашем поместье. Я могу послать за ними.

— Это было бы очень полезно, — сказал Эрман. — Письма с его печатью и подписью — это железные улики.

Графиня вдруг заплакала.

— Простите, — сказала она, вытирая слёзы. — Просто... мы так долго молчали. И теперь, когда мы говорим, мне кажется, что я сбрасываю с плеч гору.

— Это нормально, — сказала Яр, неожиданно для себя. — Когда долго молчишь, правда становится тяжёлой. Но говорить её — легче.

Графиня посмотрела на неё с благодарностью.

— Ты стала такой мудрой, Джулия.

Яр не стала поправлять её. Пусть думает, что это Джулия. Пусть думает, что её дочь выросла. Может быть, так им будет легче.

Эрман закончил записывать и отложил перо.

— Спасибо вам, — сказал он. — Ваши показания очень важны. Они помогут нам на суде.

— Мы хотим присутствовать на суде, — сказал граф. — Мы хотим видеть, как его осудят.

— Это может быть опасно, — предупредил Эрман. — Но я не могу вам запретить. Вы — свободные люди.

— Мы придём, — сказала графиня. — Мы должны.

Когда родители ушли, Яр осталась в кабинете Эрмана. Она села в кресло и выдохнула.

— Ты знала? — спросил Эрман, глядя на неё.

— Что они придут? Нет. Я думала, они снова будут отпираться, — ответила она. — Но они пришли. И это... неожиданно.

— Иногда люди удивляют, — сказал Эрман. — Особенно когда боятся потерять что-то важное.

— Они не теряют меня, — сказала Яр. — Я не их дочь.

— Они этого не знают, — напомнил Эрман. — Для них ты — Джулия. И они любят тебя. Даже если ты другая.

Яр задумалась. Может быть, он прав. Может быть, не так важно, кто она на самом деле. Важно, что эти люди готовы рисковать ради неё. И это уже больше, чем она имела в прошлой жизни.

Вечером она вернулась в свою комнату. Рука уже почти не болела, но повязку она не снимала. Лекарь сказал, что нужно ещё пару дней.

Она села на кровать, глядя на закат за окном. День был долгим. Но, пожалуй, одним из самых важных.

В дверь постучали. Яр не успела ответить, как дверь открылась и на пороге показался Авелий. Он был в простой рубашке, без мундира, и выглядел уставшим, но довольным.

— Я слышал, у вас были гости, — сказал он, входя.

— Да, — ответила Яр. — Родители. Они дали показания против канцлера.

Авелий поднял бровь.

— Родители? Те самые, которые боялись?

— Те самые, — подтвердила Яр. — Они пришли. И рассказали всё. У них есть письма от канцлера. Это железные улики.

Авелий подошёл и сел на стул рядом с кроватью.

— Это меняет дело, — сказал он. — С такими доказательствами канцлер не отвертится.

— Я знаю, — сказала Яр. — Но я не об этом. Я о них. Они пришли не потому, что хотели выгородить себя. Они пришли, потому что хотели защитить меня.

Авелий посмотрел на неё внимательно.

— И что ты чувствуешь?

— Не знаю, — честно ответила Яр. — Я не привыкла к тому, что кто-то готов рисковать ради меня. В моём мире я всегда была одна. А здесь... — она обвела рукой комнату, — здесь у меня появились люди, которые за меня переживают. Это странно.