Каэл был идеальным сыном. И он знал это.

Он не был злым. Хоумлендер понял это быстро. Каэл не издевался над братом открыто, не бил его, не унижал при всех. Он просто не замечал его. Как не замечают мебель, которая стоит в углу. Как не замечают старую, бесполезную вещь, которую давно пора выбросить, но всё как-то руки не доходят.

И это было хуже любой открытой жестокости.

Слуги, впрочем, были другими. Они не могли позволить себе игнорировать старшего сына — он всё-таки был наследником, пусть и формальным. Но они и не уважали его. За глаза — Хоумлендер слышал это не раз, проходя мимо кухни или конюшни, — его называли «пустым». Не «старшим сыном», не «милордом», а просто «пустым». Как будто он был не человеком, а сосудом, который так и не наполнили.

Он запоминал. Каждое слово. Каждый взгляд. Каждую усмешку.

«Вы смеётесь надо мной. Вы думаете, что я — ничто. Пусть. Пока. Я запомню. Всех. Каждого.»

Семья заметила его «добрые дела» быстро. И их реакция была именно такой, как он ожидал.

Отец — безразличие. Он не сказал ни слова ни одобрения, ни осуждения. Только однажды, за обедом, когда слуга упомянул, что «молодой господин снова помог деревне», герцог поднял глаза от тарелки, посмотрел на Хоумлендера долго, изучающе — и снова опустил взгляд. Ни слова. Ни жеста. Как будто это не имело значения. Как будто это не могло иметь значения.

Мать — что-то другое. Она смотрела на него иногда — украдкой, когда думала, что он не видит. В её глазах было что-то новое. Что-то, чего раньше не было. Надежда? Страх? Он не мог понять. Она ничего не говорила. Но иногда, когда он проходил мимо её покоев, дверь приоткрывалась на секунду, и он чувствовал на себе её взгляд. Тяжёлый. Полный чего-то, что она не могла выразить словами.

Брат — презрение. Открытое. Но с новым оттенком.

Это случилось за ужином. Через неделю после истории с детьми Илвы.

Большой зал был освещён свечами, длинный дубовый стол накрыт к ужину. Герцог сидел во главе, как всегда. Мать — слева, бледная, молчаливая. Каэл — справа, с мечом на поясе, даже за столом. Хоумлендер — на дальнем конце, как всегда.

Ели молча. В этом доме вообще редко разговаривали. Но в тот вечер Каэл решил нарушить тишину.

— Отец, — сказал он, отставляя кубок. — Я слышал, брат снова играл в героя.

Герцог не поднял глаз. Мать вздрогнула.

— Спас каких-то крестьянских детей от твари в лесу, — продолжил Каэл. Голос ровный, но в нём была та самая улыбка. — Все только об этом и говорят. «Молодой господин», «наш спаситель», «благородный наследник». Крестьяне в деревне уже молятся на него.

Он отпил вина. Медленно. Смакуя.

— Забавно, — сказал он. — Человек, который даже меч толком держать не умеет, играет в спасителя. Смешно. И немного жалко.

Хоумлендер не поднял глаз от тарелки. Он знал эту игру. Знал её слишком хорошо. Он играл в неё всю жизнь — с отцом, который никогда не говорил ему доброго слова, с матерью, которая смотрела на него как на ошибку, с братом, который улыбался ему в лицо, пока за спиной смеялся.

«Ты хочешь, чтобы я вспылил. Чтобы я оправдывался. Чтобы я показал слабость. Не дождёшься.»

Он отрезал кусок мяса. Медленно. Аккуратно. Положил в рот. Прожевал.

— Забавно, — сказал он наконец. Спокойно. Без эмоций. — Я тоже так подумал.

Каэл замер. Вилка в его руке остановилась на полпути ко рту.

— Что? — переспросил он.

Хоумлендер поднял глаза. Посмотрел на брата. Долго. Спокойно.

— Я подумал, что это забавно, — сказал он. — Человек без Ауры, без силы, без таланта — и всё же он полез в лес, где сидит тварь, которая убила троих охотников. Он пошёл туда. Один. Без оружия, которое могло бы ему помочь. И он вытащил оттуда двух живых детей.

Он отпил воды. Медленно.

— А человек с Аурой, — продолжил он, — с силой, с талантом, с мечом, который может рассечь камень… — он посмотрел на меч на поясе брата. — Сидит за столом и смеётся над тем, кто сделал то, что он сам не сделал. Забавно. И немного жалко.

Тишина.

Каэл смотрел на него. Глаза сузились. На скулах выступили пятна. Он открыл рот, чтобы ответить, но отец поднял руку.

— Достаточно, — сказал герцог. Голос ровный. Холодный. — Ешьте.

Каэл закрыл рот. Медленно. Стиснув зубы. Посмотрел на Хоумлендера с ненавистью.

Хоумлендер улыбнулся. Мягко. Вежливо. И вернулся к еде.

«Вот оно. Вот правильное выражение лица. Ненависть. Настоящая. Глубокий. Ты ещё не боишься меня, братец. Но ты уже ненавидишь. Это первый шаг.»

Но хуже всего была не эта стычка. Хуже всего было то, что произошло через три дня.

Отец вызвал его в кабинет.

Кабинет герцога был большим и тёмным. Тяжёлые шкафы с книгами, карты на стенах, стол, заваленный бумагами. Отец сидел за столом. Смотрел на него. Молча.

Хоумлендер стоял. Ждал.

— Садись, — сказал герцог.

Он сел.

Герцог смотрел на него долго. Очень долго. Изучающе. Как купец, который оценивает товар — стоит ли он своих денег или пора его выбросить.

— Ты изменился, — сказал он наконец. — Раньше ты пытался убить себя. Теперь ты — герой деревни. Люди говорят о тебе. Крестьяне приходят к воротам, чтобы увидеть тебя. Слуги кланяются тебе. Даже Каэл… — он замолчал на секунду. — Даже Каэл начал тебя замечать.

Хоумлендер молчал. Ждал.

— Я не знаю, что произошло с тобой у реки, — продолжил герцог. — Не знаю, что ты видел, что ты понял. И меня это не интересует. Меня интересует только одно.

Он наклонился вперёд. Положил руки на стол. Посмотрел в глаза Хоумлендеру.

— Аура. Ты всё ещё пуст. Месяцы тренировок. И ничего. Ни искры. Ни вспышки. Ты всё ещё бесполезен.

Слова падали, как камни. Хоумлендер слушал. Не отводя взгляда. Не показывая эмоций.

— Люди говорят о твоей доброте, — продолжил герцог. — Они называют тебя героем. Но доброта не защитит эти земли. Доброта не остановит врагов. Доброта не даст нам силы. Единственное, что имеет значение, — это Аура. И у тебя её нет. И никогда не будет.

Он откинулся назад. Снова холодный. Безразличный.

— Я дал тебе время. Время тренировок. Время. Это был твой последний шанс. Я больше не буду тратить на тебя время.

Хоумлендер смотрел на него.