Хоумлендер молчал. Долго.
«Она не понимает. Она выросла в ордене. Там были правила. Там была дисциплина. Но там не было презрения. Не было ненависти. Не было того, что было в моём доме. В том доме. В том мире. И в этом.»
— Я не знаю, — сказал он тихо. — Я просто знаю, что так было. И что я не хочу, чтобы так было снова.
Она кивнула. Медленно.
— Тогда мы не позволим, — сказала она. — Я не позволю.
Хоумлендер посмотрел на неё. Долго. А потом — улыбнулся. Мягко. Тепло.
— Спасибо, — сказал он.
Она улыбнулась в ответ. Слабо. Но искренне.
* * *
Поместье показалось на закате.
Хоумлендер увидел его издалека — тёмные стены, высокие башни, шпиль над главным зданием. Дом. Тот самый дом. Тот самый, из которого он ушёл. Тот самый, где его считали пустым. Тот самый, где брат обмочился от страха, глядя ему в глаза. Тот самый, где отец сказал, что он — ошибка.
Он остановил коня. Посмотрел. Долго. Молча.
«Я вернулся. Не как слабак. Не как бездарь. Не как ошибка. Я вернулся как тот, кто уничтожил подземелье. Как тот, кто спас город. Как тот, кого называют героем. Но они не будут знать этого. Пока не будут. Я не покажу им. Пока не покажу.»
Он посмотрел на Селину.
— Готова? — спросил он.
Она кивнула. Медленно.
— Готова.
Он пришпорил коня. И поехал к воротам.
Поместье ждало его.
Глава 13. Возвращение
Поместье Ортвинов выросло из тумана, как всплывший со дна утопленник.
Сначала — шпиль. Тонкий, чёрный, пронзающий серое небо. Потом — башни. Четыре, по углам главного здания, с бойницами и облупившейся черепицей. Потом — стены. Высокие, тяжёлые, сложенные из тёмного камня ещё при прадеде. И над воротами — герб. Серебряный волк на чёрном поле. Волк смотрел вниз, на дорогу, и в его каменных глазах не было ни тепла, ни привета.
Хоумлендер остановил коня шагов за сто до ворот. Посмотрел.
«Дом. Тот самый дом. Ничего не изменилось. Ни одной трещины не заделали. Ни одного камня не заменили. Как будто время здесь остановилось. Как будто они всё ещё ждут, что я вернусь — сломленный, просящий, готовый на всё.»
Он чувствовал, как что-то поднимается из глубины. Старое. Тяжёлое. То, что он носил в себе годами — в прежнем мире, в этом мире, всегда. Презрение. Ненависть. И — где-то под ними, глубже — что-то ещё. Что-то, что он не хотел признавать. Что-то похожее на страх.
«Нет. Не страх. Я не боюсь этого дома. Я не боюсь этих людей. Я — Хоумлендер. Я — бог. Я боюсь только одного — сорваться. Показать им, кто я. Слишком рано. Не сейчас.»
Он выпрямился в седле. Медленно. Спокойно. Так, как учили в «Воут». Как учили на приёмах, на пресс-конференциях, на встречах с советом директоров. Расслабленные плечи. Ровная спина. Открытое лицо. Уверенность без высокомерия. Сила без угрозы. Он знал эту позу. Он отрабатывал её годами. Она была его второй кожей.
— Это твой дом? — спросила Селина тихо.
Он не сразу ответил. Смотрел на ворота. На герб. На волка.
— Был, — сказал он. — Когда-то.
Она посмотрела на него. Внимательно. Потом — на поместье. На стены. На башни. На герб.
— Оно… — она помолчала, подбирая слово, — оно выглядит так, будто не хочет, чтобы в него входили.
Хоумлендер усмехнулся. Тихо. Без тепла.
— Оно никогда не хотело, — сказал он. — Даже когда я в нём жил.
Он пришпорил коня. Селина — за ним. Гонец, ехавший впереди, уже подъехал к воротам и что-то говорил страже. Стража — двое мужчин в кожаных доспехах с копьями — смотрела на дорогу. На всадников. На него.
Хоумлендер видел, как они узнают его. По лицу. По фигуре. По чему-то ещё — по тому, как они выпрямились, как переглянулись, как один из них исчез за воротами, побежал внутрь. Докладывать.
«Беги. Докладывай. Пусть все знают. Пусть все готовятся. Пусть отец сидит в своём кабинете и думает, что сказать. Пусть брат трясётся в своей комнате. Пусть мать… пусть мать делает что угодно. Мне всё равно. Я пришёл. Я здесь. И теперь — мой ход.»
Он подъехал к воротам. Остановил коня. Посмотрел на стражу. Спокойно. Расслабленно. Как хозяин, вернувшийся домой.
— Добрый вечер, — сказал он. Голос ровный, тёплый. — Я — Даниэль. Герцог ждёт меня.
Стражник — тот, что остался, — смотрел на него. Широко раскрытыми глазами. Он знал его. Конечно, знал. Все в поместье знали старшего сына. Того самого. Пустого. Бездарного. Ошибку.
Но что-то было не так. Что-то в этом человеке — в его позе, в его голосе, в его глазах — было другое. То, чего стражник не помнил. То, от чего ему стало не по себе.
— Милорд, — сказал он. Голос дрогнул. — Мы… мы не ждали вас так скоро. Герцог сказал — через три дня.
— Я поторопился, — сказал Хоумлендер. Улыбнулся. Мягко. — Соскучился.
Стражник моргнул. «Соскучился». Старший сын. Тот, что ушёл ночью, как вор. Тот, что оставил после себя дыру в стене и расплавленный меч. Тот, кого все считали сломанным. И он говорит «соскучился».
— Открывай, — сказал Хоумлендер. Не приказ. Просто слова. Но в них было что-то, от чего стражник не стал спорить. Он кивнул. Махнул рукой. Ворота поползли в стороны — тяжёлые, скрипучие, старые.
Хоумлендер въехал во двор.
* * *
Двор был полон.
Не людьми — их было немного. Слуги, конюхи, пара стражников, кухарка с поварёнком, выглядывавшая из-за угла кухни. Но они стояли так, как стоят люди, которые ждали. Которые знали, что он приедет. Которые боялись этого.
И когда он въехал — они замерли.
Хоумлендер чувствовал их взгляды. Все до одного. На себе. На лице. На руках. На мече. На Селине — на женщине, которая ехала рядом с ним, в белом плаще с серебряной вышивкой, с мечом на поясе, с прямой спиной. На ней тоже.
Он остановил коня. Спрыгнул. Легко. Уверенно. Так, как спрыгивают люди, которые привыкли, что земля их держит. Он не пошатнулся, не схватился за седло, не показал ни малейшей слабости. Тело, слабое человеческое тело, слушалось — потому что он заставил его слушаться. Потому что он не мог позволить себе упасть. Не здесь.
Он подошёл к Селине. Протянул руку. Она взяла. Спешилась. Так же легко, как он. Палладин. Она умела держаться.
Он повернулся к слугам. Обвёл их взглядом. Медленно. Каждого. Так, как учили в «Воут». Смотреть в глаза. Не отводить. Дать им почувствовать, что ты их видишь. Что ты — выше. Что ты — хозяин.
