Она посмотрела на него. Долго. Очень долго. А потом — что-то в её лице дрогнуло. Она протянула руку. Взяла его за руку. Крепко.

— Этого достаточно, — сказала она. — Для меня — достаточно.

Хоумлендер смотрел на её руку. На её пальцы. На её тепло. И внутри что-то сжалось. Сильно. Больно.

«Она верит. Она действительно верит. Она думает, что я — хороший. Что я — тот, кем я притворяюсь. Что я заслуживаю её. Что я заслуживаю её руку. Её тепло. Её веру. Она не знает. Она никогда не узнает. Но… почему мне так больно от этого? Почему я хочу, чтобы это было правдой?»

Он сжал её руку. Легко. Благодарно.

— Спасибо, — сказал он тихо.

Она улыбнулась. Слабо. Искренне.

— Не благодари, — сказала она. — Это то, что делают те, кто рядом.

Он смотрел на неё. Долго. А потом — отпустил руку. Встал.

— Отдыхай, — сказал он. — Завтра долгий день.

Она кивнула. Медленно. Легла. Не раздеваясь. Просто закрыла глаза.

Он вышел. Закрыл дверь. Пошёл по коридору. К другой комнате. К той, которую ему выделят. Может, к той же самой, что и раньше. Может, к другой. Ему было всё равно.

Ночью он не спал.

Он лежал на узкой кровати — в другой комнате, в другом крыле, подальше от Селины, — и смотрел в потолок. Тот же тёмный камень. Те же балки. Тот же запах — воск, пыль, старое дерево. Дом пах так же, как и всегда.

«Я вернулся. Я действительно вернулся. В этот дом. В эту клетку. К этим людям. К отцу, который что-то задумал. К матери, которая боится меня. К брату, который знает, кто я. Я вернулся. И теперь… теперь я не знаю, что делать.»

Он посмотрел на экран.

Общий запас времени: 6 часов 14 минут 2 секунды.

«Шесть часов. Хватит ли? Если что-то случится — если отец что-то сделает — хватит ли? Я не знаю. Но я не могу тратить. Не могу. Мне нужно копить. Копить. Копить.»

Он закрыл глаза. Выдохнул. Медленно.

«Завтра. Завтра я узнаю больше. Что хочет отец. Что задумал. Что происходит. Я буду играть. Играть идеального сына. Играть героя. Играть того, кем они хотят меня видеть. Пока. Пока не узнаю достаточно. Пока не пойму, что делать.»

Он повернулся на бок.

«А потом… потом я уйду. Снова. Но на этот раз — не как вор. Не ночью. Не тайком. Я уйду так, как уходят хозяева. С высоко поднятой головой. И они запомнят. Все запомнят. Кто я. Что я. И что со мной лучше не связываться.»

Он закрыл глаза.

Сон пришёл быстро. Тяжёлый. Тёмный. Без сновидений.

Гонец пришёл на рассвете третьего дня.

Хоумлендер не спал — он редко спал в этом доме. Стены давили. Потолок нависал. Каждый скрип половиц отдавался в костях чем-то старым, знакомым, ненавистным. Он лежал в темноте, слушал, как за окном поднимается ветер, и считал.

Общий запас времени: 6 часов 14 минут 2 секунды.

Шесть часов. Хватит, чтобы сжечь этот дом дотла. Хватит, чтобы убить всех, кто в нём. Хватит, чтобы уйти и не оглянуться. Но не хватит, чтобы сделать то, что нужно. Пока не хватит.

Он услышал стук копыт раньше, чем крики стражи. Быстрый, отчаянный, грязный — так скачет человек, который гонит лошадь до смерти. Так скачет человек, у которого нет времени.

Он встал. Оделся. Медленно, без суеты. Подошёл к окну. Посмотрел вниз.

Ворота были открыты. Во двор въезжал всадник — весь в пыли, в грязи, лицо серое от усталости. Лошадь под ним шаталась, бока ходили ходуном, из пасти летела пена. Стражники бежали к нему. Кто-то кричал. Кто-то бежал к главному зданию.

Хоумлендер смотрел. Молча.

«Что-то случилось. Что-то большое. Так не приезжают с мелкими новостями. Так приезжают только с войной.»

Он вышел из комнаты.

Коридоры уже гудели. Слуги бежали — полуодетые, испуганные, с растерянными лицами. Кто-то плакал. Кто-то спрашивал. Кто-то молчал, вжавшись в стену. Дом, который всегда был холодным и тихим, вдруг ожил. И это оживление было страшнее тишины.

Хоумлендер шёл по коридору. Спокойно. Ровно. Не торопясь. Люди расступались перед ним — сами, не понимая, почему. Может, из-за того, как он держался. Может, из-за того, что в его лице было что-то, чего они не видели раньше. Может, из-за того, что они уже слышали о нём. О герое Даниэле. О спасителе Вейлгарда.

Он спустился в главный зал.

Там уже собрались. Отец — у стола, в тёмном камзоле, наспех накинутом поверх рубахи. Мать — в углу, бледная, сжимающая платок. Каэл — рядом с ней, с перевязанным плечом, с лицом, которое ничего не выражало. И гонец — в центре, весь в грязи, тяжело дышащий, с королевской печатью в руке.

Отец поднял глаза на сына. Посмотрел. Долго. Молча. Потом — снова на гонца.

— Говори, — сказал он.

Гонец сглотнул. Развернул свиток — тот самый, с печатью, — и начал читать. Голос дрожал. Не от страха. От усталости. От того, что он повторял это уже десятый раз за последние дни.

— Указом его величества короля Аэдрана Третьего, — начал он, — все земли Велленора объявляются в состоянии войны. Восточная граница прорвана. Демоны вышли из Разлома. Города Тарн, Вейл-Мор и Крестовая Падь пали. Гарнизоны уничтожены. Население истреблено. Настоящим указом все лорды, герцоги, бароны и прочие владетельные дворяне обязаны выставить войска в течение десяти дней. Место сбора — равнина у Тарнского моста. Его величество лично возглавит объединённую армию.

Он замолчал. Опустил свиток. Посмотрел на герцога. Ждал.

Тишина.

Мать всхлипнула. Тихо. Прижала платок к лицу. Каэл смотрел в пол. Не двигался. Отец смотрел на гонца. Долго. Очень долго.

А Хоумлендер — Хоумлендер стоял в дверях и чувствовал, как что-то внутри поднимается. Медленно. Тёплое. Приятное. Знакомое.

«Война. Настоящая война. Демоны. Прорыв. Три города пали. Тысячи мёртвых. И — возможность. Огромная возможность. Каждый спасённый солдат — час. Каждый вытащенный из боя — час. Каждая предотвращённая резня — часы. Десятки часов. Сотни. На войне — больше добрых дел, чем в мире. Потому что на войне — больше боли. Больше страха. Больше отчаяния. А отчаяние — это топливо. Топливо для меня.»

Он не улыбнулся. Не показал ничего. Просто стоял. Смотрел. Слушал.

Отец заговорил.

— Сколько? — спросил он. Голос ровный. Холодный. Так, как он всегда говорил.