Спасение детей от монстра — 340 секунд.
«Триста сорок. Это уже что-то. Это уже много.»
Он улыбнулся. Не для зрителей. Для себя.
* * *
Он вернулся в замок к вечеру.
Дети — с ним. Живые. Невредимые. Женщина — их мать — бросилась к ним. Обняла. Заплакала. Посмотрела на Хоумлендера. В её глазах — что-то новое. Что-то, чего не было раньше. Благодарность. Настоящая. Глубокая. Искренняя.
Хоумлендер смотрел на неё. Улыбался. Мягко. Вежливо.
«Смотрите, как они смотрят. С обожанием. С надеждой. С… любовью. Отвратительно. И одновременно так сладко. Я скучал по этому. По этой жажде быть увиденным. По этой власти над их жалкими сердечками.»
Он ненавидел их. И наслаждался их вниманием. Одновременно. Это было знакомо. Это было как в прежней жизни.
Он улыбался шире.
* * *
Ночью он лежал на кровати. Смотрел в потолок. Думал.
Он думал о монстре. О том, как использовал секунды. Как уклонялся. Как бил. Как убивал. Он думал о детях. О их глазах. О ужасе. О восхищении. О надежде.
Он думал о будущем. О том, что будет, когда он накопит достаточно. О том, что будет, когда он покажет свою настоящую силу. О том, что будет, когда он перестанет играть в доброго сына.
«Этот мир думает, что я — бесполезный старший сын. Этот мир ошибается. И я с огромным удовольствием докажу это.»
Он улыбнулся в темноте.
«Я — Хоумлендер. Я — бог. И я верну себе всё. Даже если для этого придётся спасать каждую кошку в этом жалком мире.»
Он закрыл глаза.
Сон пришёл быстро. Тяжёлый, тёмный, без сновидений.
* * *
Утро началось с тишины.
Хоумлендер проснулся. Лежал. Смотрел в потолок. Слушал тишину. Думал.
Он думал о том, что произошло. О том, как он умер. О том, как проснулся. О том, как это тело — чужое, слабое, больное — стало его. О том, как он копит секунды. О том, как люди начали смотреть на него по-другому. О том, как отец сказал «продолжай». О том, как брат боится. О том, как мать надеется.
Он думал о будущем. О том, что будет, когда он накопит достаточно. О том, что будет, когда он покажет свою настоящую силу. О том, что будет, когда он перестанет играть в доброго сына.
«Этот мир думает, что я — бесполезный старший сын. Этот мир ошибается. И я с огромным удовольствием докажу это.»
Он встал. Оделся. Взял меч. Вышел из комнаты.
Двор был полон людей. Слуги. Крестьяне. Все смотрели на него. С надеждой. С восхищением. С любовью.
Хоумлендер улыбнулся. Мягко. Вежливо.
«Смотрите, как они смотрят. С обожанием. С надеждой. С… любовью. Отвратительно. И одновременно так сладко. Я скучал по этому. По этой жажде быть увиденным. По этой власти над их жалкими сердечками.»
Он ненавидел их. И наслаждался их вниманием. Одновременно.
Он улыбался шире.
«Одна секунда. Всего одна жалкая секунда. Но я её возьму. Я возьму каждую. Потому что рано или поздно этих секунд станет достаточно, чтобы напомнить этому миру, кто здесь настоящий бог.»
Он пошёл в тренировочный зал.
«Пора начинать.»
Глава 2. Слава и презрение
Хоумлендер стоял на балконе своей комнаты — той самой тесной каморки, которую ему выделили ещё в детстве и так и не удосужились сменить, — и смотрел вниз, на двор. Утро было ранним, серое, с низкими тучами, но двор уже кипел жизнью. И эта жизнь, что было непривычно, вращалась вокруг него.
Внизу, у ворот поместья, собралась небольшая толпа. Крестьяне. Десятка два. Мужчины в грубых рубахах, женщины в платках, несколько детей, которые то и дело выглядывали из-за спин взрослых. Они пришли не по делу. Не с прошением к герцогу. Они пришли к нему.
Хоумлендер знал это ещё до того, как увидел. Знал по тому, как служанка Марта — та самая, что смотрела на него как на больного щенка, — теперь стучалась в его дверь с осторожной почтительностью. Знал по тому, как стражники у ворот выпрямлялись при его появлении. Знал по тому, как шептались за его спиной — но теперь иначе. Теперь в шёпоте не было жалости.
Теперь в нём было что-то другое.
Он оперся руками на каменные перила и посмотрел вниз, на эти поднятые к нему лица. Бледные, обветренные, усталые. Но с глазами, полными чего-то, что он узнавал мгновенно, потому что видел это тысячи раз. В прежней жизни. На экранах. В толпе фанатов, которые тянули к нему руки и кричали его имя.
Обожание.
«Смотрите, как они смотрят. С обожанием. С надеждой. С… любовью. Отвратительно. И одновременно так сладко.»
Внутри него что-то шевельнулось — старое, тёплое, больное. То самое чувство, от которого он не мог избавиться, сколько бы ни презирал тех, кто его вызывал. Он хотел этого. Нуждался в этом. Ненавидел себя за то, что нуждался.
Он заставил себя улыбнуться. Мягко. Скромно. Так, чтобы не выглядеть самодовольным. Так, чтобы они увидели в нём не наследника герцога, а человека, который просто делает добро и смущается от внимания.
«Улыбайся шире, Хоумлендер. Они должны верить. Они должны боготворить.»
Он спустился во двор. Не торопясь. Каждый шаг — спокойный, ровный. Слуги расступались перед ним, кланялись — теперь по-настоящему, не так, как раньше, сквозь зубы. Он кивал им в ответ. Вежливо. Без высокомерия.
Толпа у ворот заволновалась, когда он вышел.
— Милорд! Милорд!
Первой к нему бросилась женщина — та самая, чьих детей он вытащил из логова твари в лесу. Её звали Илва. Он запомнил имя. Он всегда запоминал имена тех, кто мог пригодиться. Она упала на колени прямо в грязь и схватила его руку обеими руками.
— Милорд, спасибо вам, спасибо… — она говорила быстро, захлёбываясь, слёзы текли по щекам. — Если бы не вы, мои мальчики… мои мальчики были бы…
Хоумлендер мягко высвободил руку. Наклонился. Поднял её за плечи — осторожно, бережно, как поднимают что-то хрупкое.
— Не нужно, — сказал он. Голос ровный, тёплый. — Не нужно благодарить меня на коленях. Я сделал то, что должен был сделать. Любой на моём месте поступил бы так же.
Это была ложь. Идеальная, отточенная ложь. Он знал, что ни один из этих людей не пошёл бы в лес. Ни один не рискнул бы жизнью ради чужих детей. Но они этого не знали. И потому верили.
«Вот оно. Вот правильное выражение лица. Благоговение. Я скучал по этому больше, чем по полёту.»
