«Что ты сделал, мальчик? Что ты такое?»
Герцог положил осколок на стол. Рядом с мечом. Посмотрел на них. Долго.
Он не знал ответа. И это было хуже всего.
* * *
К вечеру новость разошлась по поместью.
Слуги шептались в коридорах. Стражники переговаривались у ворот. Кухарки обсуждали на кухне. Повара, конюхи, прачки — все говорили об одном.
Старший сын ушёл.
Тот самый старший сын. Тот, что три месяца назад был пустым, жалким, никому не нужным. Тот, что потом начал помогать людям. Тот, что спасал кошек, возвращал собак, находил детей, защищал крестьян от бандитов. Тот, что улыбался. Кивал. Был вежливым. Был добрым.
Тот, кого люди начали любить.
И теперь он ушёл.
Никто не знал, куда. Никто не знал, зачем. Никто не знал, почему. Но слуги — те, что знали больше, чем говорили, — шептались о том, что ночью в комнате старшего сына что-то произошло. Что-то страшное. Что-то, о чём младший сын боится говорить даже отцу.
И люди при поместье — крестьяне, что приходили к воротам, слуги, что работали во дворе, стражники, что стояли на стенах, — все они чувствовали одно и то же.
Печаль.
Потому что ушёл тот, кто безвозмездно помогал им. Тот, кто не требовал ничего взамен. Тот, кто просто делал добро — тихо, без пафоса, без славы. Тот, кто был для них не просто наследником герцога, а кем-то другим. Кем-то, кого они ждали. Кем-то, кого они любили.
* * *
Илва, та самая женщина, чьих детей Хоумлендер вытащил из логова твари, стояла у ворот поместья. Она пришла утром — как приходила каждую неделю, — чтобы поблагодарить молодого господина за спасение сыновей. Принесла корзину яиц, кусок сыра, вязанку сушёных трав. Всё, что могла. Всё, что у неё было.
Но у ворот её встретила тишина.
Стражники смотрели в сторону. Слуги не поднимали глаз. Кто-то из женщин плакал у стены.
Илва остановилась. Посмотрела на них. Потом на пустой двор. Потом снова на них.
— Что случилось? — спросила она.
Никто не ответил. Но она поняла. По лицам. По глазам. По тишине.
Она опустила корзину на землю. Медленно. Села рядом. И заплакала.
Не громко. Тихо. Как плачут те, кто потерял что-то важное. Что-то, что нельзя вернуть.
Рядом с ней сел старик, которому Хоумлендер когда-то помог донести воду. Потом — мальчишка-подмастерье, которому он вернул ведро. Потом — пастух, чьего ягнёнка он нашёл в поле. Потом — ещё один. Ещё. Ещё.
К вечеру у ворот поместья собралась толпа. Молчаливая. Печальная.
Они не кричали. Не требовали. Не спрашивали. Они просто стояли. Смотрели на пустые окна. И молчали.
Потому что ушёл тот, кто был для них светом в этом тёмном, жестоком мире. Тот, кто не требовал ничего. Тот, кто просто помогал.
И они не знали, вернётся ли он когда-нибудь.
* * *
Внутри поместья герцог Ортвин сидел в кабинете. Смотрел на расплавленный меч и осколок стены. Думал.
А Каэл сидел в своей комнате. Прижимал руку к сломанному плечу. Плакал. И боялся.
Боялся, что брат вернётся.
И боялся, что не вернётся.
Потому что если вернётся — он сделает то, что обещал. А если не вернётся — то Каэл останется один. С этим страхом. С этим стыдом. С этим знанием, что он, «сильный», «талантливый», «будущий наследник», — на самом деле ничего не стоит. Ничего.
Он сжался в кресле. Маленький. Сломанный. Напуганный.
Тот самый «сильный».
* * *
А далеко-далеко, за много миль от поместья, по пыльной дороге ехал всадник на гнедом коне. Он не оглядывался. Не сожалел. Не думал о том, что оставил позади.
Он думал о будущем. О городе, который ждал его впереди. О гильдии авантюристов. О новых возможностях. О новых добрых делах. О новых секундах.
Общий запас времени: 1 час 3 минуты 17 секунд.
Он улыбнулся. Не для зрителей. Для себя.
«Я вернусь. Когда-нибудь. Когда стану достаточно сильным. И тогда вы все пожалеете. Все. Каждый из вас.»
Он пришпорил коня. И поехал дальше. Вперёд. К городу.
К новой жизни.
Глава 5. Гильдия, Брайн и Минотавр
Город назывался Вейлгард.
Даниэль — это имя всплыло в памяти само, как только он увидел городские стены. Словно чужая жизнь, которую он носил в себе четыре месяца, наконец решила напомнить о себе. Даниэль. Старший сын герцога Ортвина. Мальчик, который родился слабым, рос слабым и умер слабым — на краю обрыва, в холодной реке, в одиночестве.
Хоумлендер никогда не использовал это имя. И никто в поместье его не использовал. Для отца он был «ты». Для матери — «мальчик», произнесённое шёпотом. Для брата — «братец», всегда с усмешкой. Для слуг — «молодой господин» или, за глаза, «пустой». Для крестьян — «милорд» или «наш спаситель». Никто не называл его по имени. Никто не помнил, что у него вообще есть имя.
«Даниэль. Мальчик, которого никто не звал по имени. Мальчик, который шагнул с обрыва, потому что больше не мог быть никем.»
Он не чувствовал к этому имени ни жалости, ни презрения. Просто отметил его, как отмечают деталь, которая может пригодиться. Если он собирается жить в этом мире долго — а он собирался, — ему нужно имя. Хоумлендер — не имя. Хоумлендер — титул. И здесь, в этом мире, титул ничего не стоил. Здесь стоило что-то другое.
Вейлгард раскинулся у подножия холмов, в двух днях пути от поместья. Город был большим — тысяч десять, может, пятнадцать жителей, — но не богатым. Стены его были сложены из серого камня, тронутого мхом, ворота — из тёмного дуба, окованного железом. Внутри пахло дымом, навозом, рыбой и чем-то ещё, что Хоумлендер не сразу опознал. Потом понял: порохом. Мелким, дешёвым, которым чистили камины.
«Средневековье. Настоящее. Без камер, без рейтингов, без „Семёрки“. Просто люди, грязь и сила.»
Он проехал по главной улице, разглядывая всё без стеснения. Рынок, кузницы, таверны, лавки. Люди — крестьяне, ремесленники, торговцы, наёмники. У последних он задержал взгляд. Авантюристы. Их было видно сразу — по оружию, по доспехам, по тому, как они держались. Уверенно. Опасно. Так, как держатся люди, которые каждый день смотрят смерти в лицо и давно перестали её бояться.
Он искал здание гильдии.
Нашёл быстро. Оно стояло на площади, в самом центре города. Большое, каменное, трёхэтажное, с широкими дверями и вывеской — гербом из перекрещённых мечей и щита. Над входом горел фонарь, хотя был день. Внутри было шумно.
