Тьма не была пустотой.

Хоумлендер знал это точно, потому что пустоту он помнил — там, в лаборатории, где его держали в стеклянной утробе, где иглы входили в крошечное тело раньше, чем он научился дышать. Пустота имела вкус. Металлический, стерильный, с привкусом озона и чужого страха. Пустота пахла дезинфекцией и мёртвой плотью.

Эта тьма пахла иначе. Землёй. Кровью. Дымом. И чем-то ещё — сладковатым, тошнотворным, как гниющая плоть.

Он открыл глаза.

Первое, что он увидел, — низкий деревянный потолок с тёмными балками. Балки были грубо обтёсаны, покрыты копотью и паутиной. Свет пробивался через единственное крошечное окно где-то справа, серый, мутный, как разбавленное молоко. В воздухе висел запах старой соломы, пота и лекарств.

Он попытался сесть — и не смог.

Тело не слушалось. Не так, как в те секунды после взрыва Кимыко, когда сила уходила из него, как вода из пробитого сосуда, оставляя только пустую оболочку и животный ужас. Это было другое. Чужое.

Он посмотрел на свои руки.

Это были не его руки. Хуже. Кожа бледная, почти серая, с сетью тонких, давно заживших шрамов на запястьях и предплечьях. Пальцы длинные, но тонкие, без той плотной, тяжёлой мышечной массы, которую он привык видеть. Ногти обгрызены до мяса. На левой ладони — мозоли от меча, грубые, застарелые.

«Что за…»

Он резко выдохнул. Голос — чужой. Хриплый, слабый, как у человека, который давно не разговаривал или много кричал. Он прислушался к себе. Сердце колотилось быстро, неровно, как у загнанного зверя. Дыхание — поверхностное. Лёгкие жгло.

Он попытался активировать лазерное зрение. Привычное усилие — то самое, которое всегда отзывалось теплом за глазными яблоками, — не дало ничего. Только резкая боль в висках и тёмные пятна перед глазами.

«Силы нет. Совсем нет.»

Паника поднялась из глубины живота, ледяная, липкая. Он заставил себя дышать медленнее. Глубже. Как учили в лаборатории. Как он сам учил себя, когда был ребёнком и не понимал, почему все вокруг умирают от одного его взгляда.

Он огляделся.

Комната была маленькой. Тесной. Кровать, на которой он лежал, — узкая, с соломенным матрасом и грубым шерстяным одеялом. Рядом — деревянный табурет с глиняной чашкой, в которой плескалась мутная жидкость. Стены — каменные, грубо оштукатуренные, с пятнами сырости. Пол — земляной, утрамбованный.

На стене напротив висел меч. Простой, без украшений, с потемневшей от времени рукоятью. Под ним — кожаные ножны, стоптанные сапоги и свёрнутая одежда.

Хоумлендер смотрел на меч долго.

«Это не моя жизнь. Это чья-то другая жизнь.»

Он попытался вспомнить. Последнее, что осталось в памяти, — башня. Бетонные стены, запах гари и крови. Кимыко, эта безумная тварь, которая смотрела на него с ненавистью и страхом одновременно. Её грудь разорвалась, и оттуда вырвалась волна — яркая, ослепительная, разрушительная. Он почувствовал, как сила уходит. Как его тело, всегда неуязвимое, вдруг становится мягким. Слабым. Человеческим.

А потом — Бутчер.

Лицо Билли Бутчера он запомнил навсегда. Не ярость. Не торжество. Что-то хуже — спокойную, холодную решимость человека, который знает, что делает. Лом в его руках блеснул в свете аварийных ламп. Один удар. Прямо в череп. Хоумлендер почувствовал, как металл входит в кость, как ломается что-то внутри, как сознание ускользает, оставляя только боль и унижение.

«Он убил меня. Мужик с ломом. Я, бог, умер от удара ломом по голове..»

Он почти рассмеялся. Горько, истерически. Но горло сжалось, и из груди вырвался только хрип.

Он умер. И проснулся здесь.

«Где "здесь"?»

Он снова попытался встать. На этот раз получилось — с трудом, опираясь на стену. Ноги дрожали, как у новорождённого телёнка. Голова кружилась. Он добрался до табурета и сел, тяжело дыша. Взял чашку. Понюхал. Вода с какими-то травами. Горькая. Он выпил залпом, не задумываясь о том, что это может быть отравой.

Какая разница. Если он умрёт — что ж, второй раз не страшно.

Вода осела в желудке тяжестью. Тошнота подступила к горлу, но он сдержался. Сжал челюсти. Заставил себя дышать.

«Думай. Ты всегда умел думать, когда было нужно. Вспомни.»

Он закрыл глаза. И память пришла.

Не его. Чужая.

Мальчик. Младший сын герцога. Слабый. Больной. Родился с каким-то дефектом — что-то с лёгкими, что-то с сердцем. Отец смотрел на него как на ошибку. Мать — с жалостью, которая была хуже презрения. Слуги шептались за спиной. Брат — младший, здоровый, сильный, с искрой Ауры в глазах — смотрел сверху вниз с той особой снисходительностью, которую дети умеют делать самой оскорбительной.

«Аура. Здесь всё решает Аура.»

Он видел обрывки: тренировочный зал, где мальчик пытался поднять меч, а руки дрожали. Отец — высокий, седой, с холодными серыми глазами — стоял в стороне и молчал. Брат — юный, но уже с широкими плечами и уверенной стойкой — легко взмахивал клинком, и по лезвию пробегала тонкая струйка голубоватого света. Аура. У мальчика — ничего. Ни искры. Ни вспышки. Только пустота.

«Он был пустым. Как я. Только я был пустым по-другому — я был богом, запертым в теле, которое ещё не проснулось. А он был просто… никем.»

Память продолжала течь. Мальчик рос. Учился. Пытался. Падал. Снова пытался. Отец перестал приходить на тренировки. Мать перестала смотреть в глаза. Брат перестал скрывать улыбку. Слуги перестали кланяться так низко.

А потом — момент. Один. Яркий, как вспышка.

Мальчик стоял на краю обрыва. Ночью. Ветер рвал одежду, холод пробирал до костей. Внизу — река, чёрная, быстрая, с камнями. Он смотрел вниз долго. Очень долго. А потом — шаг.

Хоумлендер открыл глаза.

«Он убил себя. Этот слабак просто взял и шагнул вниз. И умер. А я… я занял его тело.»

Он посмотрел на свои руки снова. Тонкие пальцы, шрамы, мозоли. Тело, которое никогда не знало силы. Тело, которое было слабым всю свою короткую жизнь.

«И теперь это моё тело. Моё. Слабое. Больное. Жалкое.»

Ярость поднялась из глубины — привычная, чёрная, холодная. Та самая, которую он всегда носил с собой, как вторую кожу. Ярость на весь мир, на всех, кто смотрел на него сверху вниз. На Бутчера. На Кимыко. На отца этого мальчика. На брата. На слуг. На всех.

«Они смотрели на меня как на дохлую крысу. Слабак. Бездарь. Ошибка. Ха… Если бы они только знали, кого сейчас видят. Я держал в руках целые города. Я сжигал взглядом тех, кто смел поднимать на меня глаза. А теперь… эти насекомые.»