— Я знаю, что ты хочешь. Но ты нужен здесь. Кто-то должен остаться. Кто-то должен держать строй. Кто-то должен быть там, где я не смогу быть. Это — ты. Ты — не просто солдат. Ты — тот, кто останется. Ты — тот, кто будет помнить.

Мальчишка смотрел на него. Долго. Молча. А потом — что-то в его лице дрогнуло. Он кивнул. Медленно.

— Хорошо, — сказал он тихо. — Я останусь.

Хоумлендер кивнул. Отвернулся. Посмотрел на огонь.

— Иди спать, — сказал он. — Завтра долгий день.

Мальчишка встал. Пошёл. Остановился. Обернулся.

— Милорд?

— Да?

— Вы… вы вернётесь? После Разлома? После демонов?

Хоумлендер молчал. Смотрел в огонь. Долго.

«Вернусь ли я? Я не знаю. Я не знаю, что там. Не знаю, что ждёт. Не знаю, смогу ли я убить Повелителя. Не знаю, выживу ли. Не знаю, вернусь ли. Я знаю только одно — я должен идти. Потому что иначе — всё было зря. Иначе — всё, что я сделал, — ничего не значит. Иначе — я не бог. А я — бог. И боги идут до конца. Даже если конец — это смерть.»

— Да, — сказал он. — Вернусь.

Он лгал. Мальчишка не знал. Мальчишка верил.

Он ушёл. Хоумлендер остался один. У костра. С огнём. С тишиной. С своей ложью.

Он выступил через три дня.

Не с армией. С отрядом. Двенадцать человек. Он сам выбрал каждого — не по силе, не по опыту. По глазам. Он смотрел на них, когда говорил, и видел то, что искал. Тех, кто не побежит. Тех, кто пойдёт до конца. Тех, кто умрёт, если надо, — но не бросит.

Селина. Шрам — старый наёмник с перебитым носом. Четверо гвардейцев герцога. Двое охотников из восточных деревень. Повар. И ещё трое — молодые. Глупые. С огнём в глазах.

Он вышел перед ними утром. Не на помост — просто встал на землю, на мокрую траву, и посмотрел на них. Они смотрели на него. Ждали.

— Я не буду говорить долго, — сказал он. — Вы знаете, куда мы идём. Знаете, зачем. Знаете, что большинство из нас — или все — могут не вернуться. Я не буду обещать вам, что мы выживем. Не буду обещать, что победим. Я обещаю только одно: я пойду первым. Я приму первый удар. Я умру первым, если придётся. А вы… — он обвёл их взглядом, медленно, каждого, — вы просто идите за мной. И не оглядывайтесь.

Он замолчал. Смотрел на них. Долго.

Шрам усмехнулся. Криво. Без веселья.

— Красиво говоришь, — сказал он. — Прям как поп. Только попы врут. А ты… — он помолчал, сплюнул, — ты не врёшь. Я видел, как ты дрался. Ты идёшь первым. Это правда. Я иду.

Остальные кивнули. Молча. Кто-то — быстро, кто-то — медленно. Но кивнули все.

Хоумлендер посмотрел на них. Улыбнулся. Той самой улыбкой. Широкой. Яркой. Той, которая работала всегда.

— Хорошо, — сказал он. — Тогда — в путь.

Лес был мёртвым.

Не в том смысле, что здесь не росло деревьев — росли. Высокие. Тёмные. С кривыми стволами. Но — мёртвыми. Без птиц. Без зверей. Без звука. Только ветер — глухой, тяжёлый, — шуршал в ветвях. И — тишина. Та самая. Тяжёлая. Звонкая.

Они шли весь день. Медленно. Осторожно. Шрам шёл вторым — за Хоумлендером. Он не доверял лесу. Никогда не доверял. Даже в молодости. Даже когда был просто наёмником, который убивал людей за деньги.

— Здесь что-то есть, — сказал он тихо, когда они остановились на привал. — Я чувствую.

Хоумлендер кивнул. Он тоже чувствовал. Что-то в воздухе. Что-то тяжёлое. Древнее. Злое.

«Они здесь. Архидемоны. Где-то рядом. В своём логове. В своей норе. Они знают, что я иду. Они чувствуют меня. Как я чувствую их. Это… это хорошо. Пусть чувствуют. Пусть знают. Пусть боятся.»

Он не сказал ничего. Просто сидел у костра. Смотрел в огонь. Ждал.

Первого он нашёл на третий день.

Логово было в скале — глубокой пещере, вход в которую скрывали заросли колючего кустарника. Хоумлендер почувствовал его ещё за лигу — тяжёлое, давящее присутствие, которое становилось сильнее с каждым шагом. Он остановил отряд. Посмотрел на Селину.

— Ждите здесь, — сказал он.

Она посмотрела на него. Долго. Молча. Потом — кивнула.

Он пошёл в пещеру.

Внутри было темно. Сыро. Холодно. Воздух — густой, как сироп. Пахло серой. Кровью. Чем-то ещё. Он шёл вперёд. Медленно. Спокойно. Не торопясь.

Архидемон ждал его в глубине.

Тот самый. С рогами, покрытыми рунами. С глазами, как два угля. С улыбкой, которая говорила: «Я знал, что ты придёшь».

— Ты пришёл, — сказал он. Голос — низкий, гулкий, как из колодца. — Я ждал.

Хоумлендер остановился в десяти шагах. Посмотрел на него. Молча. Долго.

А потом — улыбнулся. Широко. Голливудски.

— Ждал? — сказал он. — Это мило. Правда. Ты ждал меня. Как собака ждёт хозяина. Как грешник ждёт суда. Как тварь ждёт смерти.

Архидемон прищурился. Что-то в его глазах — что-то, что было похоже на тень сомнения, — мелькнуло и исчезло.

— Ты смеешь говорить со мной так? — сказал он. — Ты — человек. Ты — пыль. Ты — ничто. Я — архидемон. Я — вечный. Я — тот, кто был до вас. До людей. До всего. Я…

— Ты — труп, — сказал Хоумлендер. Спокойно. Тихо. — Ты — труп, который ещё не знает, что он труп. Ты — тварь, которая думает, что она — бог. Ты — ничто, которое думает, что оно — всё.

Он сделал шаг вперёд.

— Я видел таких, как ты. Много. В другом мире. В другой жизни. Они тоже думали, что они — боги. Они тоже смеялись. Они тоже говорили: «Я — вечный. Я — сильный. Я — тот, кто был до вас». А потом… — он помолчал, — потом я убивал их. Всех. До одного. Легко. Быстро. Как будто они были ничем.

Архидемон смотрел на него. Молча. Долго. Что-то в его глазах — что-то, что было похоже на страх, — дрогнуло.

— Ты… — начал он. — Ты не человек. Ты — что-то другое. Что-то, чего я не видел. Никогда.

Хоумлендер усмехнулся. Тихо. Без веселья.

— Я — Хоумлендер, — сказал он. — Я — тот, кто убивает богов. Я — тот, кто стирает их в пепел. Я — тот, кто не оставляет ничего. И ты… — он посмотрел на него, — ты — просто ещё один труп. Ещё один шаг. Ещё одна секунда. Ничего больше.

Он использовал силу. Лазеры — вырвались. Яркие. Красные. Смертельные. Они прошли сквозь архидемона. Сквозь его грудь. Сквозь его рога. Сквозь его тьму. Тварь замерла. Захрипела. И — рассыпалась. Пепел. Только пепел. Только зола.