Он посмотрел на толпу. На людей. На их лица. На их глаза. На их крики.

«Я — Хоумлендер. Я — бог. И я верну себе всё. Даже если для этого придётся спасать каждую кошку в этом жалком мире.»

Он поднял руку. Помахал. Улыбнулся шире.

Толпа взорвалась.

Слава пришла на рассвете.

Хоумлендер проснулся от того, что кто-то колотил в дверь его комнаты. Не стучал — именно колотил. Кулаком. Громко. Настойчиво. Так, как стучат люди, которые не боятся разбудить весь дом.

Он открыл глаза. Полежал секунду, глядя в потолок. Тело болело. Всё. Каждая мышца, каждая кость. Он потратил ночью почти шесть часов силы — влил их в лазеры, в полёт, в сверхскорость, в уничтожение подземелья. Тело, слабое человеческое тело, не привыкло к такому. Оно мстило.

«Шесть часов. Я потратил шесть часов за одну ночь. И всё равно у меня осталось больше, чем было. Восемь часов. Восемь часов силы. Впервые с тех пор, как я здесь, я реально силён.»

Он встал. Медленно. Подошёл к двери. Открыл.

На пороге стояла Селина.

Она выглядела так, будто не спала вообще. Глаза красные, волосы растрёпаны, плащ — помятый, в пятнах крови и пыли. Но в ней было что-то новое. Что-то, чего не было раньше. Возбуждение. Напряжение. И — страх.

— Ты не слышал? — спросила она.

— Что?

— Город. — Она шагнула в комнату, не дожидаясь приглашения. — Полгорода на площади. С утра. Они пришли к гильдии. Спрашивают тебя.

Хоумлендер смотрел на неё. Молча.

— Меня?

— Тебя. — Она остановилась, повернулась, посмотрела на него. — Они хотят видеть человека, который уничтожил подземелье. Который убил лича. Который спас их всех.

Хоумлендер молчал.

«Пришли. Они пришли. Все. Они хотят меня видеть. Они хотят меня — как тогда, в „Семёрке“, когда толпа стояла у ограды и скандировала моё имя. Я скучал по этому. Я так скучал по этому.»

Он не улыбнулся. Не показал радости. Просто кивнул. Спокойно. Сдержанно.

— Дай мне минуту, — сказал он. — Я оденусь.

Селина смотрела на него. Долго. А потом — что-то в её лице изменилось. Она подошла ближе. Взяла его за руку. Крепко. Не как палладин, не как А-ранг. Как женщина, которая держится за что-то, что не хочет потерять.

— Ты… — начала она. Голос дрогнул. — Ты понимаешь, что теперь будет?

— Что?

— Всё изменится. — Она смотрела на него, прямо, открыто. — Ты больше не будешь просто авантюристом. Ты будешь… — она запнулась, подбирая слово, — ты будешь героем. Настоящим. Не тем, кем тебя называли в деревнях. Настоящим. Все будут знать тебя. Все будут хотеть тебя. Все будут… — она замолчала.

Хоумлендер смотрел на неё. Молча. Ждал.

— Все будут смотреть на тебя, — сказала она тихо. — И некоторые… некоторые захотят тебя использовать. Или убить. Или… — она покачала головой. — Я не знаю. Я просто… я хочу, чтобы ты был осторожен.

Он кивнул. Медленно.

— Я буду, — сказал он. — Спасибо.

Она кивнула в ответ. Отпустила его руку. Отошла. У двери остановилась. Обернулась.

— Я буду внизу, — сказала она. — С ними. Я… я скажу, что ты сейчас выйдешь.

Она вышла.

Хоумлендер остался один. Посмотрел на закрытую дверь. Потом на свои руки. На тонкие пальцы. На шрамы. На мозоли.

«Герой. Настоящий герой. Она сказала это. Она верит в это. Они все верят. И теперь… теперь это не просто маска. Это роль. Роль, которую я должен играть. Идеально. Безупречно. Потому что если я ошибусь — если они увидят, кто я на самом деле — всё рухнет.»

Он подошёл к окну. Посмотрел на площадь. Толпа. Сотни людей. Авантюристы, горожане, торговцы, дети. Они стояли у гильдии. Ждали. Смотрели на окна. На его окна.

«Они хотят меня. Они хотят своего героя. Хорошо. Они его получат.»

Он оделся. Медленно. Аккуратно. Простую рубаху, штаны, сапоги. Без плаща — плащ был в грязи и крови. Без меча — меч не нужен. Он вышел из комнаты. Спустился по лестнице. Пошёл к выходу.

Толпа увидела его и взорвалась.

Крики. Громкие. Оглушительные. Они рвались со всех сторон — из сотен глоток, — и в них было всё: радость, облегчение, благоговение, страх. Кто-то тянул к нему руки. Кто-то падал на колени. Кто-то просто смотрел — широко раскрытыми глазами, как на чудо.

— Даниэль! Даниэль! Даниэль!

Хоумлендер остановился на ступенях гильдии. Посмотрел на них. На всех. На этот океан лиц. На эти глаза, полные надежды. На эти руки, которые тянулись к нему.

«Вот оно. Вот правильное выражение лица. Обожание. Настоящее. Они смотрят на меня, как на бога. Как на спасителя. Как на чудо. Я скучал по этому. Я так скучал по этому.»

Он поднял руку. Медленно. Спокойно. Жест — сдержанный, скромный. Как будто говорил: «Тише. Не нужно. Я просто сделал то, что должен».

Толпа стихла. Не сразу — постепенно. Крики сменились шёпотом. Шёпот — тишиной. Сотни людей стояли и смотрели на него. Ждали.

Хоумлендер обвёл их взглядом. Медленно. Каждого. Он знал, как это делается. Он делал это тысячи раз. Перед камерами. На сцене. В толпе. Он умел заставить людей чувствовать, что он видит именно их. Каждого. Что они важны.

— Вы пришли, — сказал он. Голос ровный, тёплый. Достаточно громкий, чтобы слышали все. — Вы пришли ко мне. Я не просил об этом. Я не ждал этого. Но вы пришли.

Он помолчал. Посмотрел на них. На их лица.

— Я не герой, — сказал он. — Я просто человек. Такой же, как вы. Я испугался, когда увидел монстров. Я не знал, что делать. Я не думал, что выживу.

Он снова помолчал. Чуть-чуть. Ровно настолько, чтобы слова осели в них.

— Но я знал одно. Я знал, что не могу стоять и смотреть, как умирают люди. Как умирают дети. Как горит город, который стал моим домом. И поэтому я сделал то, что сделал. Не потому, что я храбрый. Не потому, что я сильный. А потому, что… — он посмотрел на них, — потому что я не мог иначе.

Тишина.

А потом — женщина. Та самая, с ребёнком на руках. Она вышла вперёд. Посмотрела на него. Слёзы текли по её щекам.

— Ты спас моего сына, — сказала она. Громко. Чтобы слышали все. — Ты спас всех нас. Ты не просто человек. Ты — герой. Наш герой.

Толпа взорвалась снова. Громче, чем раньше.